Как сказать маме что мне нужен бюстгальтер

Баллада о красках

Был он рыжим, как из рыжиков рагу. Рыжим, как будто бы апельсины на снегу. Мать шутила, мать радостной была: Я от солнышка сыночка родила. А другой был тёмным-тёмным у неё. Тёмным, словно бы обгоревшее смолье. Смеялась над расспросами она, сказала: Через чур ночь была темна. В сорок первом, в сорок памятном году прокричали репродукторы беду. Оба сына, оба-двое, суть — поклонились маме в пояс. И ушли. Довелось в сражении почуять молодым

рыжий свирепый пламя и тёмный дым, злую зелень застоявшихся полей, серый цвет прифронтовых больниц. Оба сына, оба-двое, два крыла, сражались до победы. Мать ожидала. Не гневила, не кляла она судьбу. Похоронка обошла её избу. Повезло ей. Привалило счастье внезапно. Повезло одной на три села около. Повезло ей. Повезло ей! Повезло!— Оба сына воротилися в село. Оба сына. Оба-двое. Плоть и стать. Золотистых орденов не сосчитать. Сыновья сидят рядком — к плечу плечо. Ноги целы, руки целы — что еще? Выпивают зеленое вино, как повелось. У обоих изменился цвет волос. Стали волосы — смертельной белизны! Видно, большое количество белой краски у войны.

Советская поэзия. В 2-х томах.
Библиотека всемирной литературы. Серия третья.
Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
Москва: Художественная литература, 1977.

Бег

Бежала, как по воздуху. С лицом, как май, заплаканным. И пляшущие волосы казались рыжим пламенем. И лишь дыма не было, но шла волна тёплая. Она бежала — ласковая, открытая, парящая! Звенела, словно бы денежка, сама себя отыскавшая. Не сознавая, девочка бежала в званье дамы. Так удирают узники. Летят в метро болельщики. И был бюстгальтер узенький, как финишная ленточка.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Богини

Василию Аксенову Давай покинем данный дом, давай покинем,- нелепый дом, набитый скукою и чадом. Давай уйдем к своим домашним богиням, к своим комфортным богиням, к своим ворчащим. Они, предположительно, ожидают нас? Ожидают. Как ты думаешь? Заварен чай, крепкий чай. Не чай — а деготь! Горят цветные светляки на низких тумбочках, от проносящихся автомобилей дрожат стекла. Давай отправимся, дружище!

Из-за стола поднимемся. Отправимся к богиням, к нашим судьям бессонным, Где нам обоим решение суда уже составлен. Как минимум мы приговорены к ссоре. Богини сидят, в немую тьму глаза тараща. И в то, что живы мы с тобою, верят слабо. Они ревнивы так, что это кроме того страшно. Так подозрительны, что это весьма необычно. Они придумывают различные разности, они нас обожают горячо и некомфортно. Они постоянно считают самой высшей эйфорией те дни, в то время, когда мы дома. Просто дома. Москва ночная спит и дышит глубоко. Москва ночная до зари ни с кем не спорит. Идут к богиням два не весьма трезвых всевышнего, Хотят всевышние одного: быть собою.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Будем горевать в стол. Душу открывать в стол. Будем рисовать в стол. Кроме того танцевать — в стол. Будем кричать в стол. Злиться и угрожать — в стол! Будем придумывать в стол. И слышать из стола стон.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Будь, пожалуйста, не сильный. Будь, пожалуйста. И тогда подарю тебе я чудо свободно. И тогда я вымахну — вырасту, стану особым. Из горящего дома вынесу тебя, сонную. Я решусь на все малоизвестное, на все безрассудное — в море ринусь, густое, зловещее, и спасу тебя. Это будет сердцем велено мне,

сердцем велено. Но так как ты же посильнее меня, сильней и уверенней! Ты сама готова спасти других от уныния тяжёлого, ты сама не опасаешься ни свиста пурги, ни огня хрустящего. Не заблудишься, не утонешь, зла не накопишь Не начнёшь плакать и не застонешь, в случае если захочешь. Станешь плавной и станешь ветреной, в случае если захочешь. Мне с тобою — таковой уверенной — тяжело весьма. Хоть специально, хоть на мгновенье — я прошу, робея,- помоги мне в себя поверить, стань не сильный.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

В отыскивании счастья, работы, гражданства необычный обычай в России появился: детям у нас надоело рождаться,- верят, что мы проживем и без них.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

А. Пахмутовой Вроде : и расставить слова. Жаль, что это все реже. И все больней. Снова бумага лежит — ни жива, ни мертва — словно бы знает, что ты прикоснешься к ней. Но так как где-то имеется он, в итоге, тот — единственный, необъяснимый тот — очень способный порядок привычных нот, очень способный порядок простых слов.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Гитара ахала, подрагивала, тенькала, кликала тихо, переспрашивала, просила. И эрудиты головой кивали: Техника. Неэрудиты выражались несложнее: Сила. А я надоедал: Играйся, играйся, наигрывай! Играйся, что желаешь. Что угодно. Что попало. Из облака вылупился ливень таковой простой, как словно бы в мире до него дождей не падало.

Играйся, играйся. Деревья тонут в необычном лепете. Играйся, наигрывай. Покинь глаза открытыми. На дальней речке стартовали гуси-лебеди — и вот, наблюдай, летят, летят и машут крыльями. Играйся, играйся. на данный момент в громадном нелегком городе имеется дама высокая, надменная. Она, возможно, перебирает горести, как ты перебираешь струны. Медлительно. Она все требует написать ей что-то ласковое. А вдруг я в ответ смеюсь — не обижается. на данный момент выходит за порог. А рядом — нет меня. Я весьма без нее устал. Играйся, пожалуйста. Гитара ахала. Брала аккорды тяжёлые, она угрожала непонятною истомою. И все, кто рядом с ней сидели, были струнами. А я был — как это ни необычно — самой тоненькой.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Голос

Е. Евтушенко Такая жизненная полоса, а, возможно, предначертанье свыше. Других я различаю голоса, а собственного голоса не слышу. И все же он, как близкая родня, единственный, кто согревает в стужу. До смерти будет он в меня. Да и позже не вырвется наружу.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

Горбуша в сентябре идет метать икру. Трепещут плавники, как знамёна на ветру. Идет она, забыв о сне и о еде, в том направлении, где появилась. К единственной воде. Угаром, табуном, лавиною с горы! И тяжелеют в ней дробиночки икры. Горбуша прет, шурша, как из мешка — горох. Заторы сокруша. И сети распоров. Шатаясь и бурля, как брага на пиру, горбуша в сентябре идет метать икру. Белесый водопад вскипает, словно бы пунш, в то время, когда в тугой струе —

торпедины горбуш. И дальше — по камням. На брюхе — через мель! Зарыть в песок икру. И смерть принять вместо. Пришла ее пора, настал ее черед. Тут кроме того не река, тут небольшой ручеек. В него тяжелее попасть, чем ниткою — в иглу. Горбуша в сентябре идет метать икру! Позже она лежит — дождинкой на стекле. Я буду кочевать по светло синий земле. Валяться на траве, выпивать бесноватый квас. Но в свой последний сутки, в непостижимый час, ноздрями почувствовав последнюю грозу, к порогу твоему приду я, приползу, приникну, припаду, колени в кровь сотру. Горбуша в сентябре идет метать икру.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Города

Л. Карпинскому Города, начинающиеся с вокзалов. Имеется у каждого города возраст и голос. Имеется одежда своя. И особый запах. И лицо, И не сходу понятная гордость. Города, города! какое количество было вас — различных. Деревянные, каменные, глинобитные, словно бы гвозди, в промерзшую землю забитые,

города, где любовь. И работа. И праздник. какое количество раз, города, вы бежали навстречу, задирая над нами кулаки семафоров. Становился все ближе, различался все резче и домов и заборов запутанный ворох — Города, озорные и полные грусти. какое количество раз к запыленным вагонам несли вы папиросы и яблоки, рыбу и грузди, крутобокие дыни, размякшие сливы! Пиво в кружках тяжелых и пиво навынос. А вокзал, как пальто для мальчишки,— на вырост! Так и думается: он из будущего года, из будущего года, не от этого города. Отправленье. Под самые облака запущен паровозный гудок. И, рванувшись на запад, остаются в прошлом остаются в будущем города, начинающиеся с вокзалов.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Гром прогрохотал незрячий. Ливневой дождь ринулся с небес. Был я молодым, горячим, изо всех сил в драку лез. А на данный момент прошло геройство,- по всей видимости, не те года. А сейчас я долго, мгновения, в то время, когда так: не с ходу и не с маху,— утешеньем за грехи,— негромко лягут на бумагу беспомощные стихи.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Давнее

А. Киреевой Я, как блиндаж партизанский, травою пророс. Но, посмотрев назад, весьма четко вижу: падают мальчики, запнувшись за мину, как за порог, наткнувшись на очередь, словно бы на ленточку финиша. Падают мальчики, руки раскинув просторно, на чернозем, от безделья и крови жирный. Падают мальчики, на мягких ладонях которых — такие красивые, такие долгие линии жизни.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Долги

Пришла ко мне пора платить долги. А я-то считал, что еще успею. Не скажешь, что подстроили враги. Не спрячешься за юношеской спесью. И вот я мельтешу то тут, то там. Размахиваю различными словами: Я расплачусь с долгами! Я дам. Поверьте мне. Кивают головами леса и травы, снегопад и зной, село Косиха, Сахалин и Волга. Живет во мне, смеется нужно мной Немыслимая необъятность долга! Ожидает любая секунда. Ожидают года.

Озера, полные целебной жидкости. Мелькнувшие, как вспышка, города. Победные и траурные знамёна. Медовый цвет клокочущей ухи. Моей Москвы всесильные зарницы. И те стихи, те — главные — стихи, каковые только начинают сниться. И опять полночь душу холодит. И карандаш с бессонницею спорит. И дама в глаза мои смотрит. (Я столько должен ей, что страшно отыскать в памяти!) — Плати долги. Плати долги, чудак. Давай начистоту судьбу продолжим. Плачу. Но любой раз выходит так: чем больше отдаешь, тем больше должен.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Дочке

Катька, Катышок, Катюха — тоненькие пальчики. Слушай, человек-два-уха, излиянья папины. Я желаю, дабы тебе не казалось тайной, из-за чего папа сейчас стал сентиментальным. Дабы все ты осознала — не на данный момент, так позднее. У тебя свои дела и свои заботы. Занята ты продолжительный сутки сном, едою,

санками. Там у вас, в стране детей, происходит всякое. Там у вас, в стране детей — замечательной и внушительной,- большое количество всяческих затей, большое количество различных обитателей. Имеется такие — отойди и постой в сторонке. Имеется у вас свои вожди и свои пророки. Имеется — совсем как у громадных — ябеды и нытики. Парк бесчисленных автомобилей выстроен по нитке. Происходят там в этот самый момент дискуссии грозные: «Что на третье дадут: компот либо мороженое?» «Что нарисовал сосед?» «Елку где поставят. » Хорошо, что вам газет — взрослых — не читают. Смотрите, остановясь, на крутую радугу. Хорошо, что не для вас нервный голос радио! Ожиданье новостей ужасных и огромных. Там у вас, в стране детей, жизнь идет нормально. Там — ни слова про войну. Там о ней — ни слуха. Я желаю в твою страну, человек-два-уха!

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

Дружище, поспеши. Пока округа спит, сними нагар с души, нагар пустых обид. Страшась никчемных фраз, на мотылек свечи, как словно бы в первоначальный раз, посмотри и промолчи. Придет заря, шепча. Но — что ни скажи — не редкость, что свеча горит светлей зари.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Жизнь

Г. П. Гроденскому Живу, как желаю,- светло и легко. Живу, как лечу,- высоко-высоко. Пускай небу смешно, но отныне ни дня не будет оно краснеть за меня. Что возможно лучше — собрать облака и выкрутить тучу над жаром песка! Свежо и громадно поспорить с зарей! Ворочать громами над тёмной землей. Раскидистым молниям душу открыть, над миром, над морем раздольно парить! Я зла не имею. Я сердцу не лгу. Живу, как могу. Живу, как могу. Живу, как лечу. Погибну, как споткнусь. Земле прокричу: «Я ливневым дождем возвращусь!»

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

За тобой через года иду, не колеблясь. Если ты — провода, я — троллейбус. Ухвачусь за провода руками продолжительными, буду жить всегда-всегда твоими токами. Слышу я: Откажись! Осознай разумом: неужто это жизнь — быть привязанным. Неужто в этом имеется

своя логика. Ой, смотри — надоест! Будет не хорошо. Хорошо! Пускай свое гнут — лгут расцвеченно. С ними я на пять мин., с тобой — всегда! Ты — мой ветер и цепи, сила и слабость. Мне в тебе, словно бы в церкви, страшно и сладко. Ты — неоткрытые моря, мысли тайные. Ты — дорога моя, давняя, дальняя. Внезапно — ведешь меня в леса! Внезапно — в Сахары! Вот бросаешь, тряся, на ухабы! Как ребенок, смешишь. Злишь, как пытка. Весьма интересно мне жить. Любопытно!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Зал ожидания

Мы в зале ожидания живем. Любой из нас все время ожидает чего-то. Начальника у дома ожидает водитель, поигрывая ключиком от Волги. Вот аккуратный старичок в пенсне. Он ожидает. Он едет в Вологду за песнями. старая женщина, что-то бормоча о пенсии, блаженно улыбается во сне. Седеющего мужа ожидает супруга.

Девчонка ожидает любви. Ей весьма боязно. А на девчонку наблюдает ефрейтор — и у него имеется битый час до поезда. Ожидает поворота лоцман — скоро мель. Преподаватель ожидает решения примеров. Парни ожидают перемены. Колхозы ожидают изменений. Разбуженная, ожидающая страна и целый мир, застывший в ожидании. За нами — штормовая тишина! За нами — нашей силы нарастание! Мы ожидаем открытий. Мы друзей кличем. Друг другу говорим слова несладкие. Мы в зале ожидания живем! Но руки в ожидании не складываем!

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Алене Знаешь, я желаю, чтоб каждое слово этого утреннего стихотворенья внезапно потянулось к рукам твоим, как будто бы соскучившаяся ветка сирени. Знаешь, я желаю, чтоб любая строки, нежданно вырвавшись из размера и всю строфу разрывая в клочья, отозваться в сердце твоем сумела. Знаешь, я желаю, чтоб любая буква смотрела бы на тебя влюбленно. И была бы заполнена солнцем, словно бы капля росы на ладони клена. Знаешь, я желаю, чтоб февральская метель покорно у ног твоих распласталась. И желаю, дабы мы обожали друг друга столько, сколько нам жить осталось.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Людям, чьих фамилии я не знаю

По утрам на планете мирной голубая трава в росе. Я не знаю ваших фамилий,— знаю то, что известно всем: вечно дышит вселенная, мчат ракеты, как сгустки солнца. Это — ваши грезы и прозрения Ваши знания. Ваши бессонницы. Знают лишь, что где-то ретиво, в предвкушенье военного грома, напрасно

от тяжести реактивной прогибаются аэродромы! Не рискнут они. Не решатся. Вашей силы они страшатся. Именуют вас просто: атомщики, именуют робко ракетчиками. Дорогие наши товарищи, только известностью не обеспеченные. Вам даются награды негласно. Рядом с нами вы. И не с нами. Мы фамилий ваших не знаем, лишь вы и на это согласны. От чужого укрыты взора, от любого укрыты взора,— ничего не сделаешь — нужно. Ничего не попишешь — нужно. О, жёсткая правда века. Люди в чьих-то штабах упрямы. Образовывает чья-то разведка далеко идущие замыслы и купюры большие стелет. Только что вам до этих денег! Вы бы даром светло и доверчиво,— в случае если б дело пошло на это,— положили б к ногам Человечества все до капельки сверхсекреты! какое количество б вы напридумали различного! Весьма нужного и необычного! Вы-то понимаете, что для разума никаких границ не предвидено. Как бы людям легко дышалось! Как бы людям светло любилось! И какие конкретно бы мысли бились в полушарьях земного шара. Но пока что над миром веет чуть смягчающееся недоверье. Но пока дипломаты высокие придумывают послания мягкие,— до поры до времени все-таки остаетесь вы безымянными. Безымянными. Нелюдимыми. очень способными невидимками. Любой школьник в будущем мире вашей жизнью хвастаться будет. Низкий-низкий поклон вам, люди. Вам, великие. Без фамилий.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Марк Шагал

Он стар и похож на свое одиночество. Ему рассуждать о погоде не хочется. Он сходу с вопроса: — А Вы не из Витебска. — Пиджак старомодный на лацканах вытерся. —Нет, я не из Витебска. — Продолжительная пауза. А по окончании — слова монотонно и пасмурно: — Тружусь и хвораю. В Венеции выставка. Так Вы не из Витебска. — Нет, не из Витебска. Он в сторону наблюдает. Не слышит, не слышит. Какой-то нездешней далекостью дышит, пробуя до детства дотронуться аккуратно. И нет ни Канн, ни Лазурного берега,

ни нынешней славы. Светло и растерянно он тянется к Витебску, как будто бы растение. Тот Витебск его — пропыленный и жаркий — приколот к земле каланчою пожарной. Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки. Там зреют особенно большие яблоки, и сонный извозчик по площади катит. — А Вы не из Витебска. . Он замолкает. И внезапно произносит, как самое-самое, названия улиц: Смоленская, Замковая. Как Волгою, хвастает Видьбой-рекою и машет по-детски прозрачной рукою. — Так Вы не из Витебска. Нужно прощаться. Прощаться. Скорее домой возвращаться. Деревья стоят вдоль дороги навытяжку. Темнеет. И жалко, что я не из Витебска.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Мгновения

Не думай о секундах свысока. Наступит время, сам осознаешь, возможно,- свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения. У каждого мгновенья свой резон, свои колокола, своя отметина, Мгновенья раздают — кому позор, кому бесславье, а кому бессмертие. Мгновения спрессованы в года, Мгновения спрессованы в столетия. И я не понимаю время от времени, где первое мгновенье, где последнее. Из маленьких мгновений соткан ливень. Течет с небес вода обычная. И ты, иногда, практически полжизни ожидаешь, в то время, когда оно придет, твое мгновение. Придет оно, громадное, как глоток, глоток воды на протяжении зноя летнего. А в общем, нужно долг от первого мгновенья до последнего. Не думай о секундах свысока. Наступит время, сам осознаешь, возможно,- свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Мир, складывающийся из зла и счастья, из родильных домов и кладбищ. Ему я каждое утро кланяюсь, вчерашнюю грязь с ботинок счищая. То — как задачник для третьего класса, то — как чертеж будущих домин, терпкий невежливый, громогласный,— он навсегда мне знаком — данный мир. В нем

на окраинных улочках пусто. В очередях — беседы нелегкие. В нем у лотков выбирают арбузы, их, как детей, ладонью пошлепывая! Мир мне привычен, как слово здравствуйте. И ожидаем, как новоселье. Я выхожу и себя разбрасываю, раскидываю, рассеиваю! Целый выворачиваюсь, как карманы, чтоб завтра сперва все повторить. Мира мне так вечно мало, что лучше об этом не сказать!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Возможно, все-таки мне повезло, в случае если я видел время запутанное, время запуганное, время беспутное, которое то спешило, то шло. А люди шагали за ним по пятам. Исходя из этого я его хаять не буду. Все мы — гарнир к основному блюду, которое жарится где-то Там.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Алене Мы совпали с тобой, совпали в сутки, запомнившийся навсегда. Как слова совпадают с губами. С пересохшим горлом — вода. Мы совпали, как птицы с небом. Как земля с долгожданным снегом сходится в декабре, так с тобою совпали мы. Мы совпали, еще не зная ничего о зле и добре. И навечно совпало с нами это время в календаре.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

На дрейфующем проспекте ты живешь.

Мне гидролог говорит: — Наблюдай! Глубина сто девяносто три!- Ох, и надоела мне одна не изменяющаяся глубина. В этом деле я не новичок, но волнение мое осознай — нужно двигаться вперед, а мы крутимся на месте, как волчок. 14 дней, с самых холодов путь таковой — ни сердцу, ни уму. Кто управляет движеньем льдов? Все остановил он из-за чего? Может, по ошибке,

не со зла? Может, идея к нему в голову пришла, что, дескать, при предстоящем продвижении расползется все сооружение? С выводом он очевидно поспешил — восхитился нами и решил пожалеть, послать на покой. Не хочу жалости таковой! Не хочу, получив уют, слушать, как о нас передают: «Люди вдохновенного труда!» Понимаешь, мне обидно все ж. Я гидрологу сказал тогда: — На Дрейфующем проспекте ты живешь. Ты же знал, что дрейф не будет плавным, знал, что дело тут дойдет до драки, по причине того, что в человечьи замыслы вносит Арктика свои поправки, то смиряясь, то внезапно сатанея так, что не подымешь головы. Ты же сам учил меня, что с нею нужно говорить на «вы». Арктика пронизывает шубы яростным дыханием морозов. Арктика показывает зубы ветром испорченных торосов. Может, ей, старая женщина, и охота насовсем с людьми переругаться, сделать так, чтоб наши пароходы ни при каких обстоятельствах не знали навигаций, дабы самолеты не летали, чтоб о полюсе мы не грезили, сжатые рукою ледяною. Опять стать неизвестной страною, сделать так, чтоб мы ее опасались. Через чур громадна людская гнев! Через чур многих мы недосчитались! Через чур многие лежать остались, за победу заплатив собою. В эти разметнувшиеся шири через чур много мы труда положили, чтоб дать все то, что взято с бою! Нереально поменять законы, к прошлому возвратиться хоть на месяц. Ну, а то, что кружимся на месте, так так как это, может, для разгона.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

На Земле бессердечно маленькой жил да был человек мелкий. У него была работа маленькая. И мелкий весьма портфель. Получал он заработную плат мелкую. И в один раз — красивым утром — постучалась к нему в окно маленькая, казалось, война. Автомат ему выдали мелкий. Сапоги ему выдали мелкие. Каску выдали мелкую и мелкую — по размерам — шинель. А в то время, когда он упал — некрасиво, неправильно, в атакующем крике вывернув рот, то на всей земле не хватило мрамора, дабы вырубить парня в полный рост!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Предположительно, будут глохнуть историки, копаясь в тоннах нашей риторики. Но — через любую наносную муть, которая сверху лежит, они должны осознать (и осознают!), как мы обожали жить! Жить! Ладонями землю трогать. Жить! Детей качать на руках. Жить! И ощущать приятеля локоть. Жить! И видеть лицо врага.

Вечер лирики.
Москва: Искусство, 1965.

Над головой созвездия мигают. И руки сами тянутся к огню. Как страшно мне, что люди привыкают, открыв глаза, не удивляться дню. Существовать. Не удирать за сказкой. И уходить, как в монастырь, в стихи. Ловить Жар-птицу для жаркого с кашей. А Золотую рыбку — для ухи.

Русская советская поэзия.
Под ред. Л.П.Кременцова.
Ленинград: Просвещение, 1988.

Нужно верить в простое. Нужно рассчитывать здраво. У поэтов с убийцами, в сущности, равная слава. Кто в столетиях сохранился? Разберись в наслоенье мотивов. Мы не помним царей. не забываем: были Дантес и Мартынов. Бесшабашные, нервные, святые блюстители долга. Ну поразмыслишь, невидаль: в один раз вспылили — и лишь! За могильной оградою все обвиненья напрасны. Пахнут их биографии только типографскою краской. Вот они на портретах с улыбками благопристойными. Так что цельтесь в поэтов — и вы попадете в историю!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Нахожусь ли в дальних краях, ненавижу либо обожаю — от громадного, от главного я — четвертуйте — не отойду. Расстреляйте — не поменяю флагу цвета крови моей. Эту веру я свято храню девять тысяч нелёгких дней. С первым вздохом, с первым глотком материнского молока эта вера со мной. И пока я с дорожным ветром знаком, и пока, не сгибаясь, хожу по не ставшей пухом земле, и пока я не забываю о зле, и пока с приятелями дружу, и пока не сгорел в огне, эта вера будет жива. Чтоб её стереть с лица земли во мне, нужно сердце убить вначале.

Русская и советская поэзия
для студентов-чужестранцев.
А.К.Демидова, И.А. Рудакова.
Москва, изд-во «Верховная школа», 1969.

Не верю в принцесс на горошинах. Верю в старая женщина на горошинах. Заболеваниями огорошенных. Спящих с опаской. Они сидят над чаями возвышенно и терпеливо, ощущая, как в чулане дозревает царство наливок. Бормочут что-то печальное и, на шаткий стол опершись, буквами пишут печатными письма —

длиною в жизнь. Постели им — не постели. Лестницы им — коварны. Оладьи для них — толстенны. А внученьки — тонковаты. Кого-то жалея всегда, кому-то всегда мешая, прозрачны и человечны, семенят по земному шару. Желают они всем хорошего. Нянчат внучат покорно. А принцессы дремлют на горошинах. А также весьма нормально.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Не убий!— в полумраке грошовые свечи горят. Из глубин появляются слова и становятся в ряд. В случае если боль и набухли кровавые кисти рябин, в случае если бой,— кто услышит твое: Не убий..? Мы слышны лишь самым ближайшим приятелям и врагам. Мы забавны, в случае если вечность пробуем кинуть к ногам. Имеется предел у цветка, у зари и у сердца в груди. Мир людей. И над каждым библейское: Не похить. Мир дрожит, словно бы он искупался в январской воде. Нужно жить! У последней черты. На последней черте. Думать вдоволь. Колесить, как товарный вагон И не воровать. Разве что — У всевышних. Пламя.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Нелетная погода

Нет погоды над Диксоном. Имеется метель. Ветер имеется. И снег. А погоды нет. Нет погоды над Диксоном третий сутки. Третий сутки подряд мы встречаем восход солнца не в полете, который нам по душе, не у солнца, слепящего яростно, а в отеле. На втором этаже. Надоевшей. Осточертевшей уже. Там, где койки стоят в два яруса. Там, где негромкий бортштурман Леша снисходительно, полулежа,

на гитаре играется, глядя в окно, вальс задумчивый «Домино». Там, где бродят летчики по этажу, там, где я тебе это письмо пишу, там, где без рассуждений практически с утра,- за три дня, предположительно, в десятый раз,- начинается «северная» игра — преферанс. Там, где дни друг на друга похожи, там, где нам ни о чем не спорится. Ожидаем погоды мы. Ожидаем в прихожей Северного полюса. Третий сутки погоды над Диксоном нет. Третий сутки. А думается: двадцать лет! Словно бы нам эта жизнь двадцать лет под стать, двадцать лет, как забыли мы слово: летать! И обидно. И некого вроде винить. Телефон в коридоре снова звонит. Снова синоптики, самым святым клянясь, обещают на завтра вылет для нас. И снова, как в насмешку, приходит с утра завтра, через чур похожее на день назад. Улететь — дело весьма не легкое, по причине того, что погода — нелетная. Самолеты охране поручены. Самолеты к земле прикручены, словно бы весьма страшные звери они, словно бы вышли уже из доверья они. Словно бы смогут плюнуть они на людей! Содрогнуться! Воздушное пространство наполнить свистом. И — в том направлении! Через облака. Над Диксоном третий сутки погоды нет. Третий сутки. Рисковать распоряжениями не разрещаеться. Негромкий навигатор Леша смотрит в окно. Негромкий навигатор наигрывает «Домино». Улететь запрещено все равно ни намеренно, ни случайно, ни главам, ни отчаянным — никому.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

Необитаемые острова

Снятся усталым спортсменам рекорды. Снятся жёстким поэтам слова. Снятся влюбленным в огромном городе необитаемые острова. Самые дальние, самые тайные, ветру открытые с трех сторон, необнаруженные, необитаемые, находящиеся в собствености тем, кто влюблен. Кроме того отличник весьма старательный их не запомнит со школьной скамейки,— так как у влюбленных своя география!

Так как у влюбленных карты свои! Пускай для неверящих это в диковинку,— лишь любовь предъявила права. Верьте: не сказка, верьте: не выдумка — необитаемые острова. Все тут простое, все самое первое — ровная, медленная река, узкие-узкие, белые-белые, долгие-долгие облака. Ветры, которым под небом не тесно, птицы, поющие нараспев, море, бессонное, как будто бы сердце, горы, уверенные в себе. Тут водопады литые, летящие, мягкая, трепетная трава. Лишь для любящих по-настоящему эти великие острова. Двое на острове. Двое на острове. Двое — и все. А над ними — гроза. Двое – и небо тысячеверстное. Двое – и вечность! И звезды в глаза. Это не просто. Это не просто. Это сложнее любого в сто крат. В городе стихшем на перекрестках желтым огнем светофоры горят. Меркнет оранжевый отблеск неона. Меркнут рекламы, гуденье прервав. Тушатся окна, тушатся окна в необитаемых островах.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Неправда, что время уходит. Это уходим мы. По неподвижному времени. По его протяжным равнинам. Мимо забытых санок среди сибирской зимы. Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым. Там, за нашими спинами,— мгла с четырех сторон. И одинокое дерево, согнутое нелепо. Под невесомыми бомбами — заиндевевший перрон. Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба. Там, за нашими спинами,— снежная глубина. Там обожженные плечи деревенеют от боли. Над затемненным городом песня: Поднимайся, страна-а. А-а-а-а. — отдается гулко, словно бы в пустом соборе. Мы покидаем прошлое.

Хрустит песок на зубах. Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги. И мы на нем оставляем клочья отцовских рубах и надеваем синтетику, вредную для здоровья. Идем к линии, за которой — недолгие слезы жен. Осатанелый полдень. Грома неслышные шумы. Поликлиники, откуда нас вынесут. Седенький дирижер. И тромбонист, облизывающий пересохшие губы. Дорога — в виде спирали. Дорога — в виде кольца. Но — отобедав картошкой либо гречневой кашей — историю до собственного конца любой проходит по времени. Любой проходит. Любой. И каждому — поочередно — то солнечно, то мрачно. Мы измеряем дорогу мерой своих аршинов. Потому что уже установлено кем-то давным-давно: целый человеческий опыт — имеется повторенье ошибок. И мы идем к горизонту. Кашляем. Рано поднимаемся. Открываем школы и монументы. Звезды и магазины. Неправда, что мы стареем! Просто — мы устаем. И негромко отходим в сторону, в то время, когда кончаются силы.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Нервы

В бешенстве — небо. В постоянном бешенстве. Нервы, нервы, любой час — на нерве! Дни угарны. И от дома к дому Ниагарой хлещут валидолы. «Что слова. Слова сейчас — как в бочку! Однова живем на данной почве!» Все не имеет значение,

в случае если век изломан. Где серьезность ваша, ветхий Лондон? Где, Париж, твоя былая нега? Жесткость крыш и опять — нервы, нервы! Над годами — от Ржева и до Рима — клокотанье неистового ритма. Ты над дочкой застываешь немо? Кинь, чудачка! Нервы, нервы, нервы. Руки вверх, медлительность провинций. Нервный век. Запрещено остановиться. Столб, не столб — торопись осатанело. Братцы, стоп. Куда там. Нервы. Нервы.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Ноктюрн

Между мною и тобою — шум небытия, звездные моря, тайные моря. Как тебе на данный момент живется, вешняя моя, ласковая моя, необычная моя? В случае если желаешь, в случае если можешь — отыщи в памяти обо мне, отыщи в памяти обо мне, отыщи в памяти обо мне. Хоть случайно, хоть в один раз отыщи в памяти обо мне, продолжительная любовь моя. А между тобой века и — мною, мгновенья и года, сны и облака. Я им и тебе на данный момент лететь велю. Так как я тебя еще сильней обожаю. Как тебе на данный момент живется, вешняя моя, ласковая моя,

необычная моя? Я тебе хочу счастья, хорошая моя, продолжительная любовь моя! Я к тебе приду на помощь,— лишь позови, , негромко позови. Пускай с тобой все время будет свет моей любви, зов моей любви, боль моей любви! Лишь ты останься прежней — трепетно живи, солнечно живи, весело живи! Что бы ни произошло, ты, пожалуйста, живи, счастливо живи неизменно. А между тобой века и — мною, мгновенья и года, сны и облака. Я им к тебе на данный момент лететь велю. Так как я тебя еще сильней обожаю. Пускай с тобой все время будет свет моей любви, зов моей любви, боль моей любви! Что бы ни произошло, ты, пожалуйста, живи. Счастливо живи неизменно.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

О разлуке

Ты ожидаешь его сейчас, в то время, когда Вернуть его назад запрещено. Ты ожидаешь. Приходят поезда, на нечистых спинах принося следы дорожных передряг, следы стремительных дождей. И ты, предположительно, час подряд толкаешься среди людей. Для чего его тут ищешь ты — в густом водовороте слов, кошелок, ящиков,

узлов, среди вокзальной суеты, среди приехавших сюда радостных, плачущих навзрыд. Ты ожидаешь. Приходят поезда. Гудя, приходят поезда. О нем никто не говорит. И вот уже не он, а ты, как словно бы глянув с высоты, все перебрав в своей душе, все принимая, все терпя, ожидаешь, дабы он забыл обиду тебя. Быть может, нет его уже. Ты через чур поздно осознала, как он тебе нужен. Ты поздно осознала, что с ним ты во сто крат сильней была. Такая тяжесть на плечах, что сердце сплющено в груди. Вокзал кричит, дома кричат: Отыщи его! Отыщи! Отыщи! Нет тяжелее ничего, но ты стерпи, но ты снеси. Отыщи его! Отыщи его. Прощенья у него проси.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

— Дать тебе любовь? — Дай! — Она в грязи. — Дай в грязи. — Я погадать желаю. — Гадай. — Еще желаю задать вопрос. — Спроси. — Допустим, постучусь. — Разрешу войти! — Допустим, позову. — Отправлюсь! — А вдруг там беда? — В беду! — А вдруг обману? — Забуду обиду! — «Спой!»- прикажу тебе. — Спою! — Закрой для приятеля дверь. — Закрою! — Скажу тебе: убей. — Убью! — Скажу тебе: погибни. — Погибну! — А вдруг захлебнусь? — Спасу! — А вдруг будет боль? — Стерплю! — А вдруг внезапно — стенки? — Снесу! — А вдруг — узел? — Разрублю! — А вдруг сто узлов? — И сто. — Любовь тебе дать? — Любовь. — Не будет этого! — За что. — За то, что не обожаю рабов.

Советская поэзия. В 2-х томах.
Библиотека всемирной литературы. Серия третья.
Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
Москва: Художественная литература, 1977.

Памяти Михаила Светлова

Какие конкретно монументы ставятся волшебникам? Из мрамора? Из латуни? Из стекла. Ограничиваемся не сильный утешением, что нас позвали серьёзные дела. Так повелось, что вечера задымлены и опровергнуть ничего запрещено. При жизни — рядовые собутыльники. А по окончании смерти — лучшие приятели.

в один раз в полдень сказку встретить возможно. Не проходи и свободно присядь. А сказка курит, выпивает коньяк с лимоном и задаёт вопросы: Как живешь, босяк. И вот уже сперва жизнь задумана! Выстроен за ночь город на песке. Сидит на стуле хорошая сутулая романтика в усталом пиджачке. Она и не кончалась — время не было. Она не отдыхала — век не тот. Она, прервав остроты, ласково-ласково на солнце руку узкую кладет. Молчит — а пальцы слушаются слабо. И непривычно негромко за столом. Струится и подрагивает слава, как воздушное пространство над пылающим костром. 1

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Памяти Хемингуэя

Уходят, уходят могикане. Дверей не тронув. Половицами не скрипнув. Без проклятий уходят. Без криков. Леденея. Навсегда затихая. Их проклинали лживо, восхваляли лживо. Их возносили. От них отвыкали. Могикане удивлялись и жили. Усмехались и жили могикане. Они говорили необычно, поступали необычно. Нелепо. Неумно. Неясно. И ушли, не испытав страха. Так и не обучась опасаться. Ушли. Покинули ветер весенний. Деревья, посаженные своими руками. Ушли. Покинули огромную землю, которой весьма необходимы могикане.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Юноши с поднятыми воротниками

Юноши с поднятыми воротниками, в куртках кожаных, в штанах-джинсах. Ох, какими словами вас ругают! И все время удивляются: живы. О проблеме вашей спорят журнальчики — предлагают убеждать, разъяснять. Ничего про это дело вы не понимаете. Да и в неспециализированном-то не желаете узнать. Равнодушно изменяются

столицы — я много повидал их,— и везде, среди любой столицы вы стоите, словно бы монумент одураченной мечте. Манекенами к витринам приникшие, любой вечер — контролируй по часам — вы уже примелькались всем, как нищие. Что подать вам? Я не знаю сам. Завлекают вас ковбоями и твистами,— вам в далеком прошлом уже поднадоел твист. Вы покуриваете, вы посвистываете, независимый делаете вид. Может, девочек ожидаете? Да навряд ли! Вон их какое количество — целые стада. Ходят около — юные, нарядные. Так чего ж вы ожидаете тогда. Я не знаю — из-за чего, но мне думается: вы попали в нечестную игру. Вам история назначила — каждому — по свиданию на этом углу. Давала слово продемонстрировать самое гордое — мир без позолоченного зла! Наврала, наговорила с три короба. А на эти свиданья не пришла. Идиотская, неумная шутка! Но история думает свое. И с того времени неторопливо и жутко всё вы ожидаете, всё ожидаете ее. Внезапно покажется, внезапно покается, внезапно избавит от запойной тоски. Вы стоите на углу, покачиваясь, вызывающе подняв воротники. А она проходит мимо — история,— раздавая трехгрошовые истины. Вы постойте, юноши. Постойте! Возможно, чего-нибудь и выстоите.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Письмо про ливень

Идут обыденные дожди, по собственным лужам скользя. Как словно бы они поклялись идти,- а клятву нарушить запрещено. Кроме того смешно — ничего не ожидаешь. Никакого чуда не ожидаешь. Засыпаешь — ливень. Просыпаешься — ливень. Выходишь на улицу — ливень. И видишь лишь пустую мглу,

город видишь пустой. Газировщица скрючилась на углу — настойчиво торгует водой. А воды около! — Столько воды, просто некуда разливать. Это все равно, что идти торговать солнцем — там, где на данный момент ты. Послушай, а возможно, и у вас такая же чехарда? У подъезда в глине «газик» увяз, на балконе слоем — вода. В случае если так — значит, в мире какая-то неправда! Так не должно быть! Нет! По причине того, что необходимо: в случае если мне — ливень, то тебе — солнечный свет. Как дочка, солнечный! Как слюда! Как трескучая пляска огня! У тебя не должно быть дождей ни при каких обстоятельствах. Пускай они идут у меня. А они идут — слепые дожди. Ни деревьев нет, ни травы. Пожалуйста, это письмо порви. И меня за него забудь обиду. А но, дело совсем не в нем. Просто, тяжело терпеть. Море гудит за моим окном, как поезд, идущий к тебе.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Подкупленный

Все советские писатели подкуплены. Так пишут о нас на Западе Я вправду подкуплен. Я подкуплен. Без остатка. И во сне. И наяву. Уверяют советологи: Погублен. Улыбаются товарищи: Живу. Я подкуплен ноздреватым льдом кронштадтским. И выговором начальника-латыша. Я подкуплен военкомами гражданской и свинцовою водою Сиваша. Я еще подкуплен снегом

белым-белым. Иртышом и предвоенной тишиной. Я подкуплен кровью павших в сорок первом. Каждой каплей. До единой. До одной. И вдобавок подкуплен я костром. Случайным, как в шальной игре десятка при тузе. Буйством красок Бухары. Бакинским чаем. И спокойными юношами с ЧТЗ. Подкупала вертолетная кабина, ночь и кубрика качающийся пол. Как-то дама пришла. И подкупила. Подкупила — чем?— не знаю до сих пор. Но тогда-то жизнь я начал считать по веснам. Не синицу ожидаю отныне, а скворца. Подкупила дочь характером стервозным,— вот уж точно, что ни в мать и ни в отца. Подкупил Расул 1 насечкой на кинжале. Клокотанием — ангарская струя. Я подкуплен и Палангой, и Кижами. Всем, что знаю. И чего не знаю я. Я подкуплен зарождающимся словом, не размененным пока на мелочи. Я подкуплен Маяковским 2 и Светловым 3 . И Землей, в которой сбудутся стихи. И не все еще костры отполыхали. И будущее еще предугадана не вся. Я подкуплен. Я подкуплен с потрохами. И исходя из этого приобрести меня запрещено.

Советская поэзия. В 2-х томах.
Библиотека всемирной литературы. Серия третья.
Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
Москва: Художественная литература, 1977.

Помогите мне, стихи! Так произошло почему-то: на душе мрачно и смутно. Помогите мне, стихи. Слышать больно. Думать больно. В данный сутки и в данный час я — не верующий в Всевышнего — помощи прошу у вас. Помогите мне, стихи, в это самое мгновенье выдержать, не впасть в неверье. Помогите мне, стихи. Вы не уходите прочь,

помогите, заклинаю! Чем? А я и сам не знаю, чем вы имеете возможность оказать помощь. Поделите эту боль, научите с ней расстаться. Помогите мне остаться до конца самим собой. Выплыть. Подняться на берегу, опять голос обретая. Помогите. И тогда я сам кому-то помогу.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

A. K. Приходить к тебе, чтоб опять в голос; и сидеть на стуле, сгорбясь, и не сказать ни слова. Приходить, стучаться в двери, замирая, ожидать ответа. Если ты определишь это, то, предположительно, не поверишь, то, само собой разумеется, захохочешь, скажешь: «Это ж довольно глупо весьма. » Скажешь: «Также мне — влюбленный!»- и взглянешь с большим удивлением, и не усидишь на месте. Будет хохот звенеть рекою. Ну и хорошо. Ну и смейся. Я обожаю тебя такою.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Прогноз погоды

В Нечерноземье,- по расчетам,- резко уменьшится снежный покров. Днем над столицей местами — грозы. А на асфальте местами — кровь.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

Д. С. Лихачеву Раскачивается вагон. Долгий тоннель метро. Читающий пассажир выклевывает по слову. Мы пишем на злобу дня и — на его добро. Но больше, действительно,— на злобу, на злобу, на злобу. Живем, озираясь около. Живем, друзей хороня. Едем, не зная судьбы, и страшно проехать мимо. Долгий тоннель метро. Привычная злоба дня. Неприязнь несложнее любви. Неприязнь объяснима.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Реквием (Вечная слава героям. )

Памяти наших отцов и старших братьев, памяти всегда молодых солдат и офицеров Советской Армии, павших на фронтах ВОВ.(Поэма) 1 Вечная слава героям! Вечная слава! Вечная слава! Вечная слава героям! Слава героям! Слава.

Но для чего она им, эта слава,— мертвым? Для чего она им, эта слава,— павшим? Все живое — спасшим. Себя — не спасшим. Для чего она им, эта слава,— мертвым. В случае если молнии в тучах заплещутся жарко, и огромное небо от грома оглохнет, в случае если крикнут все люди земного шара,— ни один из погибших кроме того не содрогнётся. Знаю: солнце в пустые глазницы не брызнет! Знаю: песня тяжелых могил не откроет! Но от имени сердца, от имени жизни, повторяю! Вечная Слава Героям. И бессмертные гимны, прощальные гимны над бессонной планетой плывут величаво. Пускай не все герои,— те, кто погибли,— павшим вечная слава! Вечная слава. Отыщем в памяти всех поименно, горем отыщем в памяти своим. Это необходимо — не мертвым! Это нужно — живым! Отыщем в памяти гордо и прямо погибших в борьбе. Имеется великое право: забывать о себе! Имеется высокое право: захотеть и посметь. Стала вечною славой мгновенная смерть! 2 Разве умереть ты нам завещала, Отчизна? Жизнь давала слово, любовь давала слово, Отчизна. Разве для смерти рождаются дети, Отчизна? Разве желала ты нашей смерти, Отчизна? Пламя ударило в небо!— ты не забываешь, Отчизна? Негромко сказала: Поднимайтесь на помощь. Отчизна. Славы никто у тебя не выпрашивал, Отчизна. Просто был выбор у каждого: я либо Отчизна. Наилучшее и дорогое — Отчизна. Горе твое — это наше горе, Отчизна. Правда твоя — это наша действительно, Отчизна. Слава твоя — это наша слава, Отчизна! 3 Плескалось багряное знамя, горели багряные звезды, слепая пурга накрывала багряный от крови закат, и слышалась поступь дивизий, великая поступь дивизий, металлическая поступь дивизий, правильная поступь солдат! Навстречу раскатам плачущего грома мы в бой поднимались светло и сурово. На наших флагах начертано слово: Победа! Победа. Во имя Отчизны — победа! Во имя живущих — победа! Во имя будущих — победа! Войну мы должны сокрушить. И не было гордости выше, и не было доблести выше — так как не считая жажды выжить имеется еще мужество жить! Навстречу раскатам плачущего грома мы в бой поднимались светло и сурово. На наших флагах начертано слово Победа! Победа. 4 Тёмный камень, тёмный камень, что ж молчишь ты, тёмный камень? Разве ты желал для того чтобы? Разве ты грезил когда-то стать надгробьем для могилы Малоизвестного воина? Тёмный камень. Что ж молчишь ты, тёмный камень. Мы в горах тебя искали. Скалы тяжёлые дробили. Поезда в ночах трубили. Мастера в ночах не дремали, дабы умными руками дабы собственною кровью перевоплотить простой камень в немногословное надгробье. Разве камни виноваты в том, что где-то под землею через чур долго дремлют воины? Безымянные воины. Малоизвестные воины. А над ними травы сохнут, А над ними звезды меркнут. А над ними кружит беркут и качается подсолнух. И стоят над ними сосны. И пора приходит снегу. И оранжевое солнце разливается по небу. Время движется над ними. Но когда-то, но когда-то кто-то в мире не забывал имя Малоизвестного воина! Так как еще до конца жизни он имел друзей много. Так как еще живет на свете весьма старенькая мама. И вдобавок была невеста. Где она сейчас — невеста. Умирал солдат — известным. Погиб — Малоизвестным. 5 Ой, для чего ты, солнце красное, все уходишь — не прощаешься? Ой, для чего с войны безрадостной, сын, не возвращаешься? Из беды тебя я выручу, прилечу орлицей стремительной. Отзовись, моя кровиночка! Мелкий. Единственный. Белый свет не мил. Изболелась я. Возвратись, моя надежда! Зернышко мое, Зорюшка моя. Горюшко мое,— где ж ты? Не могу отыскать дороженьки, чтоб начать плакать над могилою. Не желаю я ничегошеньки — лишь сына милого. За лесами моя ластынька! За горами — за громадами. В случае если выплаканы глазыньки — сердцем плачут матери. Белый свет не мил. Изболелась я. Возвратись, моя надежда! Зернышко мое, Зорюшка моя. Горюшко мое,— где ж ты? 6 В то время, когда ты, будущее? Скоро ли? В ответ на какую боль. Ты видишь: самые гордые вышли на встречу с тобой. Угрожаешь частоколами надолб. Пугаешь угластыми кручами. Но мы поднимем себя по верёвкам, из собственных нервов скрученных! Вырастем. Стерпим каждые смешки. И станем больше всевышних. И будут дети лепить снежки из кучевых туч. 7 Это песня о солнечном свете, это песня о солнце в груди. Это песня о юной планете, у которой все впереди! Именем солнца, именем Отчизны клятву даем. Именем жизни клянемся павшим героям: то, что отцы не допели,— мы допоем! То, что отцы не выстроили,— мы выстроим! Устремленные к солнцу побеги, вам до светло синий высот вырастать. Мы — рожденные песней победы — начинаем жить и грезить! Именем солнца, именем Отчизны клятву даем. Именем жизни клянемся павшим героям: то, что отцы не допели,— мы допоем! То, что отцы не выстроили,— мы выстроим! Спешите, радостные весны! Мы погибшим на смену пришли. Не гордитесь, далекие звезды,— ожидайте гостей с Земли! Именем солнца, именем Отчизны клятву даем. Именем жизни клянемся павшим героям: то, что отцы не допели,— мы допоем! То, что отцы не выстроили,— мы выстроим! 8 Слушайте! Это мы говорим. Мертвые. Мы. Слушайте! Это мы говорим. Оттуда. Из тьмы. Слушайте! Откройте глаза. Слушайте до конца. Это мы говорим, мертвые. Стучимся в ваши сердца. Не пугайтесь! в один раз мы вас потревожим во сне. Над полями свои голоса пронесем в тишине. Мы забыли, как пахнут цветы. Как шумят тополя. Мы и землю забыли. Какой она стала, земля? Как там птицы? Поют на земле без нас? Как черешни? Цветут на земле без нас? Как светлеет река? И летят облака над нами? Без нас. Мы забыли траву. Мы забыли деревья в далеком прошлом. Нам шагать по земле не дано. Ни при каких обстоятельствах не дано! Никого не разбудит оркестра печальная медь. Лишь самое ужасное,— кроме того ужаснее, чем смерть: знать, что птицы поют на земле без нас! Что черешни цветут на земле без нас! Что светлеет река. И летят облака над нами. Без нас. Длится жизнь. И снова начинается сутки. Длится жизнь. Приближается время дождей. Нарастающий ветер колышет громадные хлеба. Это — ваша будущее. Это — неспециализированная наша будущее. Так же птицы поют на земле без нас. И черешни цветут на земле без нас. И светлеет река. И летят облака над нами. Без нас. 9 Я не смогу. Я не погибну. В случае если погибну — стану травой. Стану листвой. Дымом костра. Вешней землей. Ранней звездой. Стану волной, пенной волной! Сердце свое вдаль унесу. Стану росой, первой грозой, хохотом детей, эхом в лесу. Будут в степях травы шуметь. Будет стучать в берег волна. Лишь б допеть! Лишь б успеть! Лишь б испить чашу до дна! Лишь б в ночи пела труба! Лишь б в полях зрели хлеба. Дай мне ясной жизни, будущее! Дай мне гордой смерти, будущее! 10 Не забывайте! Через века, через года,— не забывайте! О тех, кто уже не придет ни при каких обстоятельствах,— не забывайте! Не плачьте! В горле сдержите стоны, неприятные стоны. Памяти павших будьте достойны! Всегда достойны! Хлебом и песней, Мечтой и стихами, жизнью просторной, каждой секундой, каждым дыханьем будьте достойны! Люди! Покуда сердца стучатся,— не забывайте! Какою ценой завоевано счастье,— пожалуйста, не забывайте! Песню свою отправляя в полет,— не забывайте! О тех, кто уже ни при каких обстоятельствах не споет,— не забывайте! Детям своим поведайте о них, чтоб запомнили! Детям детей поведайте о них, дабы также запомнили! Во все времена бессмертной Земли не забывайте! К мерцающим звездам ведя суда,— о погибших не забывайте! Встречайте трепетную весну, люди Земли. Убейте войну, прокляните войну, люди Земли! Мечту пронесите через года и жизнью наполните. Но о тех, кто уже не придет ни при каких обстоятельствах,— заклинаю,— не забывайте!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Реки идут к океану

Реки Сибири, как всякие реки, начинаются ручейками. Начинаются радостно, скользкие камни раскалывая, как орехи. Шальные, покрытые пеной сивой,— реки ведут разговор. Но вот наливаются синей силой тугие мускулы волн! Реки — еще в становленье, в начале,

но бешенства их страшится тайга,— они на глазах взрослеют, плечами расталкивая берега. Они вырастают из берегов, как дети из ветхих рубах. В песок не уйдя, в горах не пропав, несут отражение туч. Смотрите: им опять мелки глубины! Они нараспев текут. Они уже свободно крутят турбины. Плоты на себе волокут! Ворчат и закатом наслаждаются бронзовым, а по ночам замирают в дреме. Становятся с каждым пройденным метром ветше и умудренней. Не смотря на то, что еще смогут, взорвавшись мгновенно и потемнев, позже, тряхнуть стариною! Вздуться, как вены, перетянутые жгутом! Но это — минутная вспышка. А по окончании, освободясь от невидимых пут, они застывают в спокойной позе и продолжают путь. То долгой равниной, то лесом редким,— уравновешенные и достойные,— реки — легенды, реки — истории, красивые женщины и кормилицы — реки. И солнце восходит. И вянут туманы. Свое отслужив, отзвенев, отсказав, реки подкатываются к океану, как слезы к глазам.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Ремонт часов

какое количество времени? — Не знаю. Что с часами? — Неясно. То торопятся они, показывая скорость не свою. То, споткнувшись, останавливаются. Лишь обоняньем я примерно-приблизительное время определю. Я сейчас подойду к одинокому иудею. (Там на площади будочки выстроились в ряд.) Гражданин часовщик, почините мне время. Что-то часики мои барахлят. Он, газету отложив, на часы взглянет внятно. Покачает головою. Опять глянет сверху вниз. Ай-яй-яй! —

он мне скажет,— Ай-яй-яй! Это ж нужно! До чего же вы, товарищ, довели механизм. Может, это не специально. Может, это вы нечаянно. Для него — для механизма — полностью все равно! Вы совсем не бережете ваше время, ваши часики. какое количество лет вы их не чистили? То-то и оно. Разберет часы позже он, причитая весьма грозно. И закончит, подышав на треугольную печать: Если судить по часам Москва, вы уже достаточно взрослый. И пора уже за собственное время отвечать. Я скажу ему: Благодарю! Выну пятьдесят копеек. Тысяча семьсот шагов до привычного двора. И автомобили мне навстречу будут спешить в брызгах пенных. Словно бы это не автомобили. Словно бы это глиссера. Разлохмаченные листья прицепятся к ботинкам. Станет улица качаться в неоновом огне. А часы на руках будут тикать. Негромко тикать. И отсчитывать время, предназначенное мне.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Ровесникам

Артуру Макарову Знаешь, приятель, мы, предположительно, с рожденья такие. Сто разлук нам пророчили скорую смерть. Сто смертей усмехались беззубыми ртами. Наши мамы вестей месяцами от нас ожидали. Мы росли — поколение рвущихся плавать. Мы пришли в данный мир, чтоб смеяться и плакать, видеть смерть

и, в открытое море кидаясь, песни петь, целовать неприступных красавиц! Мы пришли быть, где нужно и тяжело. От земли города поднимаются круто. Век жёсток. Почерневшие реки дымятся. Свет костров лег на твёрдые щеки румянцем. Как неизменно, полночь наблюдает немыми глазами. Поезда отправляются по расписанью. Мы ложимся дремать. Кров родительский сдержанно хвалим. Но снова уезжаем, летим, отплываем! Двадцать раз за окном зори алое знамя подымут. Знаю я: мы в один раз уйдем к тем, каковые сраму не имут. Ничего не сказав. Не успев проститься. Что с того? Все равно: это — слышишь ты?— счастье. Сеять хлеб на равнинах, ветрами продутых. Жить взахлеб! Это здорово кто-то придумал!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Сауна

Об опробованиях прошлых не вспоминай пока что. Ты — в сауне. Ты — безбожник. И потому — покайся! Вживайся оробело в счастье и мученье. Но в случае если это — пекло, куда девались линии. Жара, жарынь, жарища, не утихая, стелется. Она сейчас

царица! Она всему владелица! Она погодой вертит. А тут, в горниле сауны, из флоры — лишь веник, и лишь я — из фауны. И не достаточно воздуха. И дышишь — как крадёшь. Но — тут же нужно — в озеро. А сможешь? А не струсишь. Возможно, сумею. Конечно же, не струшу. на данный момент я чуть помедлю и выбегу наружу! Так как мы, во всяком случае, в своем существовании и кипятками варены! И холодами кручены! Все в жизни повторяется. И в нас уже вколочено: в холодное! В горячее! В горячее! В холодное!

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Следы

Я обожаю, в то время, когда над городом — снег, неуверенно кружащийся, ничей. Неживой, мохнатый, медленный снег одевает в горностаи москвичей. В горностаевом пальто идет студент. В горностаи постовой разодет. Я обожаю наблюдать на белую рябь. Фонари плывут над улицей — горят. Как наполненные пламенем ноли, по-домашнему горят фонари. Пухлый снег идет, и я за ним бегу. Снег запутался в сплетенье кустов. На снегу, на весьма негромком снегу — восклицательные символы следов!

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Слова бывают грустными, слова бывают неприятными. Летят они по проводам низинами, пригорками. В конвертах запечатанных над шпалами стучат они, над шпалами, над кочками: «Все кончено. Все кончено. «

Роберт Рождественский. Стихотворения.
Москва, «Молодая Гвардия», 1988.

Смеркается. Пахнет леском перегретым. Но я не об этом! Совсем не об этом. Я знаю, как тяжело рождается слово. В то время, когда оно истинно. И непременно. Прозрачно. Пока что ни в чем не повинно. А ты, надрываясь, грызешь пуповину и мечешься: — Люди! Вы слово искали. Берите! Пока его не затаскали.

Скорее! Пускай кто-нибудь станет пророком. Нависла жара над высоким порогом. Кукушка старается: чет либо нечет. У самого уха стрекочет кузнечик. Шуршит муравейник. Ворона фальшивит. И стебель цветка под пчелою пружинит. Подготавливаются к полднику обитатели ясель. Зеленою тучею думается ясень. Он что-то бормочет надменно и глухо. Он так величав, что делается довольно глупо рядиться в пророка, принимать во внимание поэтом. Но я не об этом! Совсем не об этом.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Снег (Данной ночью. )

Данной ночью первый снег летел в окно. Этим утром снег идти не прекратил. Так идет он, словно кто-то озорно, как в бутылке, все окрестности взболтал. И не знает снег, куда лететь ему, где отыскать ему местечко для жилья. И забыл он, где земля, для чего земля? из-за чего трава и зелень из-за чего. То идет он сверху вниз, то снизу вверх — озабоченный, растерянный, чудной. Я замечательно понимаю

первый снег, по причине того, что так же было и со мной. Время поднялось. А позже пошло назад! Все часы на свете канули во тьму. И забыл я, что сказать. Для чего сказать. Из-за чего смеяться, плакать из-за чего. Шла за в осеннюю пору весна, позже — зима. Позабыл я все слова, все имена. Позабыл я кроме того то, как ты нужна,— ты об этом мне напомнила сама. Весьма гордая сама пришла ко мне, равнодушие обидное стерпя. На твоих ресницах тает первый снег. Чтоб я делал, в случае если б не было тебя.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Таежные цветы

Не привез я таежных цветов — прости. Ты не верь, в случае если скажут, что нехороши они. В случае если кто-то соврет, что об этом читал. Просто, эти цветы луговым не чета! В буреломах, на кручах пылают жарки, как закат, как облитые кровью желтки.

Им не стать украшеньем городского стола. Не для них отшлифованный блеск хрусталя. Не для них! И они не осознают ни при каких обстоятельствах, что водопроводная вода- — это также вода. Ты попытайся сорви их! Попытайся сорви! Ты их держишь, и думается, руки в крови. Но не опасайся, цветы к пиджаку приколи. Только что это? Видишь? Лишившись земли, той, таежной, неласковой, гордой земли, на которой они утром взошли, на которой роса и медвежьи следы,— начинают быстро вянуть цветы! Сходу меркнут они! В тот же час гибнут они. Не привез я таежных цветов. Прости.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Творчество

Эрнсту Малоизвестному Как оживает камень? Он сперва не желает верить в правоту резца. Но неспешно из сплошного чада плывет лицо. Верней — подобие лица. Оно ничье. Оно еще безгласно. Оно еще практически не наяву. Оно еще беспрекословно в соответствии с принадлежать любому существу.

Ребенку, даме, герою, старцу. Твк оживает камень. Он — в пути. Только одного не желает он: остаться таким, как был. И дальше не идти. Но вот уже с мгновением великим решимость Человека сплетена. Но вот уже грудным, просящим криком вся мастерская до краев полна: Скорей! Скорей, живописец! Что ж ты медлишь? Ты не имеешь права не торопиться! Ты дашь мне жизнь! Ты должен. Ты сумеешь. Я жить желаю! Я начинаю жить. Поверь в меня светло и одержимо. Определи! Как почку майскую, раскрой. Определи меня! Чтоб по гранитным жилам отправилась толчками каменная кровь. Поверь в меня. Высокая, живая, по скошенной щеке течет слеза. Наблюдай! Скорей наблюдай! Я открываю печальные гранитные глаза. Наблюдай: я ожидаю взаправдашнего ветра. В меня уже вошла твоя весна. А человек, который создал это,— стоит и курит около окна.

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Негромко летят паутинные нити. Солнце горит на оконном стекле. Что-то я делал не так; простите: жил я в первый раз на данной земле. Я ее лишь сейчас чувствую. К ней припадаю. И ею клянусь. И по-другому прожить обещаю. В случае если возвращусь. Но так как я не возвращусь.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

Тишина

В траве — тишина, Тишина В траве — тишина, в камыше — тишина, в лесу — тишина. Так негромко, что стыдно глаза открыть и на землю ступить. Так негромко, что страшно. Так негромко, что ноет спина. Так негромко, что слово любое сказать — все равно что убить. Визжащий, кричащий, разболтанный мир заболел тишиной. Лежит он —

спеленут крест-накрест ее покрывалом тугим. Так негромко, как словно бы все птицы покинули землю, одна за одной. Как словно бы все люди покинули землю друг за другом. Как словно бы земля превратилась в тихий музей тишины. Так негромко, что музыку нужно, как чье-то лицо, вспоминать, Так негромко, что кроме того негромкие мысли далёко слышны. Так негромко, что хочется заново жизнь затевать. Так негромко.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Ты мне сказала: Ночью Тебя я видела с другой! Снилось: на узкой ноте в печке гудел пламя. Снилось, что пахло гарью. Снилось, метель мела, Снилось, что та — другая — тебя у метро ожидала. И это было началом и приближеньем конца. Я где-то ее встречала — жаль, не помню лица. Я кроме того тебя не помню, не забываю, что это — ты. Медлительно и небольно падал снег с высоты, Сугробы росли неизбежно около холодной скамейки. Мне снилась твоя усмешка. Снились слезы мои. Другая сидела рядом. Были щеки бледны. В случае если все это — неправда, Для чего тогда снятся сны. Для чего мне — скажи на милость — знать запах ее волос. А мне ничего не снилось. Мне просто не спалось.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Утро

В. Соколову Имеется граница между ночью и утром, между тьмой и зыбким восходом солнца, между мудрым ветром и призрачной тишью. Вот осиновый лист трясется, до прожилок за ночь промокнув. Ожидает, в то время, когда появится солнце. В доме стали заметней окна. Спит, раскинув улицы, город, все в нем — от проводов антенных до замков,

до афиш на стенах,— все полно ожиданием: скоро, скоро! скоро!!— вы слышите?— скоро птицы грянут звонким обвалом, растворятся, сгинут туманы. Темнота заползает в подвалы, в подворотни, в пустые карманы, наклоняется над часами, наблюдает выцветшими глазами (ей уже не окажет помощь это),— и она говорит голосами тех, кто не переносит света. Говорит нормально сначала, а позже клокоча от бешенства: — Люди! Что ж это? Так как при мне вы также кое-что различали. Шли, с моею правдой не ссорясь, хоть и медлительно, да с опаской. Я чернее становилась специально, чтоб вас не мучила совесть, дабы вы не видели грязи, дабы вы себя не корили. Разве было не хорошо вам? Разве вы об этом тогда говорили? Разве вы тогда понимали в неспокойных красках восхода солнца? Вы за солнце луну принимали. Разве я виновата в этом? Ночь, молчи! Все равно не перекричать разрастающейся вполнеба зари. Замолчи! Будет утро тебе отвечать. Будет утро с тобой сказать. Ты себя покинь для своих льстецов, а с этими рекомендациями к нам не лезь — человек погибает в итоге, если он скрывает свою заболевание. Мы желаем оглядеться и отыскать в памяти сейчас тех, кто песен своих не допел до утра. Говоришь, что грязь не видна при тебе? Мы желаем ее видеть! Ты слышишь? Пора знать, в каких притаилась она углах, в искаженные лица врагов посмотреть, дабы руки скрутить им! Чтоб шеи свернуть. Зазвенели будильники на столах. А за ними неохотно, как неизменно, коридор наполняется скрипом дверей, в трубах с клекотом гулким проснулась вода. С хорошим утром! Ты дремлешь еще? Поднимись скорей! Ты сейчас радостное платье надень. Поднимись! Я птицам петь для тебя велю. Начинается сутки. Начинается сутки! Я обожаю это время. Я жизнь обожаю!

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Филологов не понимает физтех,- Молчит в темноте. Эти не знают тех. А этих — те. Не понимает дочки своей нервная мать. Не знает, как и ответить ей и что понимать. Папа уверен в том, что сыну к лицу вовсе не то. А сын не имеет возможности сказать отцу: Выброси пальто. Не понимает внуков своих заслуженный дедушка. Для беседы глухонемых нужен свет.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Хиросима

Город прославился так: Вышел военный чудак, старец с лицом молодым. «Юноши,- сказал он,- летим! Мальчики, время пришло, Дьявольски нам повезло. » В семь сорок девять утра все было так, как день назад. «Точка. — набрался воздуха офицер,- чистенько вышли на цель. » В восемь двенадцать утра сказано было: «Пора. » В восемь пятнадцать, над миром взлетев, взвыл торжествующе дымный клубок! Солнце зажмурилось, похолодев. Содрогнулись оба: и «Boeing», и всевышний. Навигатор вскрикнул: «Ой, как красиво. » В эту секунду в расплавленной мгле упали все представленья о зле. Люди выяснили, что на Земле имеется Хиросима. И нет Хиросимы.

Советская поэзия 50-70х годов.
Москва: Русский язык, 1987.

Не смотря на то, что б во сне давай увидимся с тобой. Пускай хоть во сне твой голос зазвучит. В окно — не то дождем, не то крупой с утра заладило. И вот стучит, стучит. Как ты нужна мне сейчас! Заметить бы. Запомнить все без исключение. За стенкою о чём-то говорят. Не слышу. Но, предположительно,— о тебе. Возможно, я у тебя в долгу, любовь, предположительно, не хорошо берегу: желаю услышать голос — не могу! Лицо пробую отыскать в памяти —

не могу. Давай увидимся с тобой не смотря на то, что б во сне! Ты лишь скажешь, как ты там. И всё. И я проснусь. И легче станет мне. Предположительно, завтра почта принесет письмо твое. А что мне делать с ним? Ты слышишь? Ты обязана осознать меня — хоть авиа, хоть самым скоростным, а все равно пройдет четыре дня. Четыре дня! А что за эти дни произошло — разве в письмах я прочту. Как эхо от грозы, придут они. Давай увидимся с тобой — я весьма ожидаю — не смотря на то, что б во сне! А то я не стерплю, в ночь выбегу без шапки, без пальто. Увидимся давай с тобой, а то. А то тебя сильней я полюблю.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Человек

Пугали всевышними. А он сказал: Враки! Твердили: Держи себя в рамках. А он посмеивался. И в небо смотрел. И шел по земле. И осмеливался! И рушились рамки! И снова воздвигались рамки. Держи себя в рамках. А он отвечал дерзко! Держи себя в рамках. А он презирал страхи. А он смеялся! Ему было в рамках тесно. Во всех. Кроме того в траурной рамке.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Человеку нужно мало: чтоб искал и находил. Чтоб имелись для начала Приятель — один и враг — один. Человеку нужно мало: чтоб тропинка вдаль вела. Чтоб жила на свете мама. какое количество необходимо ей — жила. Человеку нужно мало: по окончании грома — тишину. светло синий клочок тумана. Жизнь —

Как сказать маме что мне нужен бюстгальтер

одну. И смерть — одну. Утром свежую газету — с Человечеством родство. И всего одну нашему: планету! Лишь и всего. И — межзвездную дорогу да мечту о скоростях. Это, в сущности,- мало. Это, в неспециализированном-то,- пустяк. Невеликая приз. Низкий пьедестал. Человеку мало нужно. Только бы дома кто-то ожидал.

Русская советская поэзия.
Под ред. Л.П.Кременцова.
Ленинград: Просвещение, 1988.

Этих снежинок смесь. Этого снега прах. Как запоздалая месть летнему буйству трав. Этих снежинок явь, призрачное крыло. Белого небытия множественное число. Этого снега нрав. Этого снега боль: в небе себя разъяв, стать на земле собой. Этого снега срок. Этого снега круг. Необычная мгла дорог, осознанная не внезапно. Выученная наизусть, начатая с самого начала, этого снега грусть. Этого снега зов. Медленной чередой падающие из тьмы в жаждущую ладонь прикосновенья зимы.

Роберт Рождественский. Стихотворения.
Москва, «Молодая Гвардия», 1988.

Я буквы выучил еще до школы, и это было сладко и рисково. Но я любую книжную лавину бесстрашно сокращал наполовину. Природа и другие трали-вали меня совсем не интересовали. Читал я от заката до восхода солнца,— сюжета потребовал от книг! Сюжета! И ничего не принимал вместо. Стать грамотным я так и не сумел.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Я верующим был. Практически с рожденья я верил с удивленным удовольствием в радостный свет домов многооконных. Целый город был в портретах, как в иконах. И крестные ходы — по-районно — несли свои хоругви и флаги. А я писал, от эйфории шалея, о том, как мудро наблюдают с Мавзолея на нас вожди особенного закала (Я мало знал. И это помогало.) Я усомниться в вере: не пробовал. Стихи прошли. А стыд за них остался.

Роберт Рождественский. Избранное.
Всемирная библиотека поэзии.
Ростов-на-Дону, «Феникс», 1997.

Я жизнь обожаю безбожно! Хоть знаю наперёд, что непременно настанет мой черёд. Я упаду на камни и, уходя во тьму, усталыми руками землю обниму. Желаю, чтоб не поверили, определив, приятели мой. Желаю, чтоб на мгновение охрипли соловьи! Дабы впадая в гнев, весна по свету шла. Желаю, чтоб ты смеялась! И радостна была.

Русская и советская поэзия
для студентов-чужестранцев.
А.К.Демидова, И.А. Рудакова.
Москва, изд-во «Верховная школа», 1969.

Я появился — нескладным и долгим — в одну из душных ночей. Грибные июньские ливни звенели, как связки ключей. немного открыли громадный мир они, зайчиками прошлись по стенке. Ребенок удивительно смирный. — доктор сказал обо мне. А соседка достала карты, и они сказали, что буду я

ни через чур богатым, но весьма спокойным но. Не отправлюсь ни в какие конкретно бури, неудачи смогу обойти и что дальних дорог не будет на моем пути. Что судьбою, мне всевышним данной (на ладони вся жизнь моя!), познакомлюсь с бубновой женщиной, такой же смирной, как я. Было дождливо и рано. Жить сто лет кукушка кликала. Но глупые карты лгали! А за ними соседка лгала! Наврала она про дорогу, наврала она про покой. Карты лгали. И слава всевышнему, слава людям, что я не таковой! Что по жилам бунтует сила, недовольство собой храня! Слава жизни! Громадное благодарю ей за то, что мяла меня! Наделила мечтой богатой, опалила ветром сквозным, не поверила бабьим картам, а поверила ливням грибным!

Роберт Рождественский.
Радар сердца. Избранные стихи.
Москва, «Художественная литература», 1971.

Булату Окуджаве Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест. Я тащил на усталой спине свой единственный крест. Было холодно так, что во рту мёрзли слова. И тогда я решил данный крест расколоть на дрова. И разжег я костер на снегу. И стоял. И наблюдал, как мой крест одинокий с большим удивлением и негромко горел. А позже зашагал я снова среди тёмных полей. Нет креста за спиной. Без него мне еще тяжелей.

Роберт Рождественский. Стихотворения.
Серия «Самые мои стихи».
Москва: Слово, 1995.