Близко расположены сосуды на лице

Собранные в данной книге сказания — только малая толика того, что сохранила народная память об истории Земли Уральской, и однако, тяжело представить себе более увлекательное чтение.

Книга адресована всем, кто интересуется историей родного края, обучающимся средних и старших классов, преподавателям и родителям; возможно использована для уроков краеведения общеобразовательной школы.

Сила родной земли

(слово о легенде)

Уральские сказы, что камешки в горе. Один копнешь — на целый занорыш наткнешься, — и таковой, что цены ему не будет.

Предания и легенды о Земле Уральской, о тайнах ее, о силе ее, об освоении ее людьми переходили много поколений, обрастая элементами художественного выдумки. И однако познавательное значение старинных народных преданий тяжело переоценить. Обычно они содержат без преувеличения бесценные сведения, освещающие историю нашего края светом всечеловеческой мудрости.

Любой настоящий, живой, из сердца человеческого излившийся текст — как драгоценный камень. С какой стороны на него взглянешь, подарив светом внимания, — той гранью и засверкает, отзовётся. Так и с уральскими сказаниями.

Самый верхний их пласт — документально-бытовой, повествующий о относительно недавнем прошлом горно-заводского края. Тут поднимаются перед нами последние три века уральской истории: развитие фабрик и ремесел, становление нового жизненного уклада, новых социальных взаимоотношений. Все тут весьма просто и все проникнуто катастрофой, потерей. Быстро растут фабрики, крестьяне-переселенцы из европейской России, пришедшие на Урал в отыскивании вольной жизни, преобразовываются в заложников нового социума. Появляется новое, рабочее сословие, подчиненное прослойке горнозаводчиков; и эти работные люди, в душах которых еще быстро известное любому крестьянину чувство благоговения перед Землей-матушкой, землей-кормилицей, оказываются пленниками новой действительности, нового времени. Это время технического прогресса, время погони за сверхприбылью, время, в котором отдельный человек — будь он хоть трижды мастер и мудрец, мало что означает. Это время, испытывающее на прочность людскую душу: предаст ли она свои истоки, отречется от Земли, дарующей силу, — либо выберет страдание, кроме того смерть, но не уступит, не отправится легкой дорогой наживы.

Такова внешняя интрига многих уральских сказов, будь то сказы Бажова, либо же его гениальных последователей, таких как Серафима Власова, Юрий Подкорытов, Сергей Черепанов и другие. Прочтите в данной книге, скажем, сказы Герцогиня Акуля, Алмазная спичка, и вы осознаете, о чем обращение.

Следующий пласт также несет печать недавней истории, но больше в нем архаической силы, не сильный дыхание новейшей эры. В центре его — национальные герои. Те, чьи имена сохранила история: такие, как Салават Юлаев, Емельян Пугачев. Их образы наделяют народные сказители силой и мудростью, они отважны и честны. Настоящие сыны своих народов, как раз они удостоены чести общаться с посланцами из прошлого, как это происходит в сказании Ветхих гор подаренье, где загадочный вершник вручает Салавату необычной красоты и силы шашку (другой таковой на свете быть не имеет возможности) — а сам на глазах у всего войска Салаватова растворяется среди гор. Не несложная это шашка. Коли на себя потянешь (другими словами будешь народом руководить эгоистично, не по совести. — Ред.), утратит шашка силу, а вдруг будешь заботиться обо всем народе, без различья роду-племени, родных-привычных, никто против тебя не устоит в сражении — говорит загадочный посланец. Тут поднимается в народных преданиях и преданиях тема ответственности вождя за свой народ, шире — тема выбора народом своего пути. Так как по-видимости выбирает вожак, и люди идут за ним, а в действительности, возможно, вожак лишь проявляет, делает явным тот выбор, что народ совершил в душе своей. И поднимается тут еще одна тема, серьёзная — тема истоков народной души, народного характера, тема судьбы народной.

Чем глубже в прошлое, тем универсальнее сюжеты сказов, тем более целостны характеры их героев. Ничего случайного не остается в их образах. Вот стремящаяся спасти от тирана свой народ отважная Уреньга; вот Иванко Тяжелая Ступня (сказ Глядень-гора), воин и мудрец, которому ведомо сердце человеческое, и сила его и пропасти соблазняющие; вот красивая женщина Агидель, вернувшая людям воду, — все они безусловно преданы своему народу, все они сильны силою родной земли и без нее жить не смогут. Герои этих преданий — в каком-то смысле уже не люди, они значительно более целостны, они не знают сомнений, идут до конца, и нет ничего, что в силах свернуть их с пути. Они сильно напоминают в этом стихии, духов местности: лесов, гор, водоемов.

Это сейчас мы можем саркастически улыбаться, в то время, когда речь идет о духах природы, можем, со характерной нам самоуверенностью, отрицать их существование. Мы — ослепленные иллюзией всезнанья, полагающие, что покорили природу. Предки наши были большое количество умнее, не умом препарировали они мир, но внимали ему открытым сердцем. Природа — вот все, что было у них. Она давала им жизнь, еду и приют, она раскрывала им через малое великие тайны, тайны космического масштаба, она принимала их души, упокаивала тела, в то время, когда наступал час смерти. Удивительно ли, что видели они то, что сейчас мы не видим, слышали то, что сейчас мы не слышим? Старинные предания сохранили это недоступное практически всем из нас знание, — знание, которое мы принимаем за прекрасный вымысел, за поэтичную сказку.

Народ прежде знал, что у каждой горы, у каждого озерца, как у человека, — свой темперамент. Что каждое место на Уральской земле связано с другими, что весь обьем около — живое, оно дышит, изменяется, оно лишь думается неизменным. Не помолишься, не попросишь у ветра помощи, не принесешь жертву — и не будет тебе удачи. Сорвешь в лесу больше ягод, чем требуется, убьешь больше дичи — и еще неизвестно, отпустит ли лес тебя назад, а вдруг отпустит, то будет ли милостив завтра. Исходя из этого немудрено, что и названия мест (топонимы, как сейчас говорят ученые) не просто так появлялись, не из головы изобретали их предки — у природы подслушивали, в сердце вынашивали. Гору назвать — не улицу, в сердце выносить нужно имя, родить его, как мать ребенка рождает. Как самые древние названия появлялись — не ведаем, а отголоском тому — топонимические предания не столь уж далекого времени, последних лет эдак трехсот-пятисот. Много их в нашей книге представлено, и во всех видна жажда народных сказителей прикоснуться к седой старине, в то время, когда человек был с природой одно, нераздельное целое.

Тут и проявляется последний, самый глубочайший пласт народного фольклорного творчества. Самый старый и, возможно, самый настоящий. Речь заходит о старинных сказаниях, повествующих о народе мифическом, якобы населявшем края уральские во времена незапамятные. О чуди белоглазой, как кличут тот народ легенды.

Якобы жил на Урале народ с чёрной кожей, статный, прекрасный и умный, владевший тайными знаниями и сверхъестественными свойствами. Но вот стала расти в горах белая береза, что означало по старому предсказанию быстрый приход сюда посланцев белого царя, который установит свой порядок. И что же? Чудь выкопала ямы, перенесла в том направлении все свои сокровища, поставила стойки, навалила сверху камни, зашла в укрытия, вырвала стойки и камнями засыпалась. По некоторым преданиям — так чудь похоронила себя заживо. Но, естественно, это уже поздние легенды, поздние интерпретации, появившиеся от непонимания и, возможно, под впечатлением от массовых суицидов, каковые осуществляли в семнадцатом веке и позднее старообрядцы-раскольники. В действительности на этом предание не заканчивается: …не навсегда ушла чудь. В то время, когда возвратится радостное время и придут люди из Беловодья и дадут всему народу великую науку, тогда придет снова чудь, со всеми добытыми сокровищами, — читаем мы окончание данной легенды в книге Н. К. Рериха Сердце Азии. Но, легенду эту Рерих слышал в Алтайском крае, но она ничем не отличается от уральских инвариантов.

Возможно подметить, — пишет исследователь вопроса В. В. Соболев, — что легенды, связанные с чудскими местами — курганами и городищами, подземными пещерами и ходами, — появившись на северо-западе Руси, продвигались после этого за русскими переселенцами сперва на Урал, а после этого и на Алтай. Эта полоса пересекает Урал, главным образом, через Пермскую, Свердловскую, Челябинскую и Курганскую области. И продолжает: Сотрудничество посланцев чуди с переселенцами не исчерпывалось лишь контактами наяву, легендой зафиксированы и совсем необыкновенные контакты и влияния через сны. Так, свердловский исследователь А. Малахов в одной из своих статей, помещенной в Уральском следопыте за 1979 год, приводит броскую и прекрасную легенду о чудской даме-правительнице: в один раз Татищеву, основателю Екатеринбурга, приснился необычный сон. Явилась к нему дама необыкновенного вида и дивной красоты. Одета была в звериные шкуры, на груди ее блистали золотые украшения. Слушай, — сказала дама Татищеву, — ты дал приказ копать курганы в своем новом городе. Не тронь их, там лежат мои храбрые воины. Не будет тебе спокойствия ни на том, ни на этом свете, в случае если потревожишь их прах либо возьмешь дорогие доспехи. Я княгиня чудская Анна, клянусь тебе, что разорю и город, и все, что ты строишь, в случае если тронешь эти могилы. И Татищев приказал не раскрывать захоронения. Отрыты были лишь вершины курганов…

Вправду, экзотический сюжет, экзотический сон. В уральских сказаниях, но, подобные контакты с представителями старого и более умного народа, свидетельства о его жизни — бывает. Достаточно обратиться хотя бы к уже упоминавшемуся нами сказу Бажова Ветхих гор подаренье, приведенному в данной книге. Либо отыскать в памяти свидетельство уральской писательницы Серафимы Власовой: Услышала я сравнительно не так давно в ветхом уральском заводе, словно бы все пещеры, какие конкретно ни имеется на Урале, сообщаются между собой. Словно бы таятся между ними лазы, то широкие, как Кунгурские ямы, эти провалы земные, то тонюсенькие, как золотые нити. Говорят кроме этого, что когда-то в древности перейти из пещеры в пещеру труда не составляло — торная дорога была. Действительно, кто ее торил, неизвестно — то ли человеки, чудью именуемые, то ли нечистая сила… Лишь в наше время люди, попадая в те пещеры и те ходы, где пройти возможно, большое количество следов находят: где домница поставлена, где камень аметист лежит, а где след ноги людской отпечатался…

И наряду с этим везде речь заходит об одном: не безоглядно ушла чудь под землю — хранит она заповедное сердце своей земли, бережет сердце гор, не разрешает варварам наложить руку на самое сокровенное — ожидает, в то время, когда настанет час, в то время, когда исполнится еще одно древнее предсказание. Тогда выйдет чудь на поверхность и даст в руки достойных свои знания, положит в сердца жаждущих свою мудрость. А сколок данной непреходящей мудрости, один из отсветов ее негаснущих — предания и легенды, из уст в уста передаваемые нашими предками друг другу и до нас дошедшие.

Горы, овеянные преданиями

В скорости как наша земля отвердела, как суша от морей отделилась, зверями всякими, птицами населилась, из глубин земли, из степей прикаспийских золотой Змей-полоз выполз. С хрустальной чешуей, с самоцветным отливом, огненным нутром, рудяным костяком, бронзовым прожильем…

Задумал собою землю опоясать. Задумал и пополз от каспийских полуденных степей до полуночных холодных морей.

Больше тысячи верст полз как по струне, а позже вилять начал. В осеннюю пору, видно, дело-то было. Круглая ночь застала его. Ни зги! Как в погребе. Заря кроме того не занимается.

Завилял полоз. От Усы-реки к Оби свернул и на Ямал было двинулся. Холодно! Он так как как-никак из жарких, преисподних мест вышел. Влево отправился. И прошел какое количество-то сотен верст, да заметил варяжские кряжи. Не приглянулись они, видно, полозу. И удумал он через льды холодных морей напрямки махнуть.

Махнуть-то махнул, лишь каким ни будь толстым лед, а разве такую махину выдержит? Не выдержал. Треснул. Осел. Тогда Змей дном моря отправился. Ему что при неохватной-то толщине! Брюхом по дну моря ползет, а хребет поверх моря высится. Таковой не утонет. Лишь холодно. Как ни горяча огневая кровь у Змея-полоза, как ни кипит все около, а море все-таки не лохань с водой. Не нагреешь.

Остывать начал полоз. С головы. Ну а коли голову застудил — и тулову конец. Коченеть стал, а вскорости и вовсе окаменел.

Огневая кровь в нем нефтью стала. Мясо — рудами. Ребра — камнем. Позвонки, хребты стали горами. Чешуя — самоцветами. А все другое — всем, что лишь имеется в земной глубине. От солей до алмазов. От серого гранита до узорчатых яшм и мраморов.

Годы прошли, века минули. Порос окаменевший гигант буйным ельником, сосновым раздольем, кедровым радостью, лиственничной красой.

И никому не придет сейчас в голову, что горы когда-то живым Змеем-полозом были.

А годы шли да шли. Люди осели на склонах гор. Каменным Поясом назвали полоза. Опоясал все-таки он как-никак нашу землю, хоть и не всю. А потому ему форменное имя дали, звонкое — Урал.

Откуда это слово взялось, сказать не могу. Лишь так его сейчас все именуют. Хоть и маленькое слово, а большое количество в себя вобрало, как Русь…

ПРЕДАНИЕ О ТОМ, ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ ГОРЫ, ВЕЛИКИЕ И МАЛЫЕ

В то время, когда Господь задумал сотворить землю, отправил он дьявола на дно окиян-моря. Принеси, говорит, ты мне пригоршню песку, и из него я создам землю красивую, насажу ее великими древесами плодовитыми и травами многоцветными и населю всякими тварями животными.

А враг человеческий в далеком прошлом уже замыслил измену Господу и таил в тёмном сердце своем не добрый умысел: желал он, видишь ли, создать собственную землю и укрыться на ней от лица Господня, по причине того, что никакой вольготы на этот земле не было, ну и захотелось ему пожить там по своему дьявольскому хотению и без помехи, сеять вражду и грех осередь своих людей.

Ну вот… Замыслив свое злое дело, спустился сатана на дно морское, захватил пригоршню песку для Господа, а сам набил себе песком полон рот, чтоб по примеру Господню потайно сотворить у него свое земное пристанище.

А господь, как заметил, что у дьявола щека отдулась, так и додумался, что нечистый затеял против него что-то недоброе. Поманил он к себе Николу-угодника, да и шепнул ему что-то на ухо, а тот, не будь нехорош, схватил дьявола под мышки да давай щекотать, приговаривая: Мышки-лягушки, Мышки-лягушки. Не вытерпел сатана щекотки — прыснул от хохота, а песок так и разлетелся по всему свету белому, и где пали песчинки из нечистых уст дьявольских, там и стали горы, великие и малые, на зло да на досаду дьявольскую.

На Урале говорят, что ветше курганных берез ничего нет. А история их словно бы бы такова.

…Жили испокон столетий на Урале пожилые люди — их чудью кликали. Рылись под землей, железо варили. В темноте ютились, солнечного света опасались. А лица у них были на груди. И вот стали замечать чуди, что белое дерево на их землю пришло, ни при каких обстоятельствах для того чтобы ни их деды, ни прадеды не видели. Слухи тревожные передавались из уст в уста: где белое дерево, там белый человек. Раньше слышали про таких людей, живущих там, где солнце садится. А березы на тёмный лес все наступают и наступают… Уходить нужно, — говорили юные чуди.

Погибнем, где умирали наши отцы и деды, — возражали ветхие и пожилые.

И вот запрятались чуди в свои жилища, норы подземные; сваи, державшие земляные потолки, подрубили и заживо захоронили себя. Не стало их на Урале. А на месте жилищ курганы появились. И растут на них ветхие-ветхие березы.

В древности люди в сказках сказывали, словно бы в каждой горе, как у человека, сердце бьется. И нежели задумает какой человек в гору пойти, на вершину забраться — хороший человек как по избе пройдет, нормально встанет, а другой, у кого в сердце зло да корысть, как ни цепляется он за любой камень, ни хватается за кусты, — не дойти ему до вершины. То ветер налетит, и таковой, что пушинкой сдует в пропасть. То гроза загремит, молнии засверкают — одна смерть человеку. От него и следа не отыщешь.

Взять хотя бы гору Иремель. Каждой жилкой, каждым камешком она ощущает, кто к ней подошел: человек с любовью либо со злом. Вот потому и говорят, что ни один корыстный человек да не добрый себялюб ни разу не смог до вершины Иремеля добраться.

А на Таганае дальнем и сейчас словно бы бы на вершине железный крест стоит, а под ним жаднющий горщик лежит. Хватал он, хватал самоцветы, да в щель между скал и провалился. Сердце горы наказало его.

И вот, говорят, много-много лет назад зимний период обитатели маленького башкирского становища-кочевья на Урале трех всадников на конях-птицах увидали. Были всадники — богатырь к богатырю, и кони под ними — под стать всадникам. Приехали посланцы торговых людей, новгородских купцов и самого князя в эти места, чтоб разведать правду о несметных богатствах Камня-гор. В далеком прошлом молва о различных рудах и самоцветах в людском море волной о стенки Новгорода плескалась. Богатырям был дан наказ — отыскать эти сказочные горы, взять из них руды, камни-самоцветы. Нет ли там серебра, меди? А возможно, и золото найдется?

Значит, богатыри были не просто землепроходцы, а в рудах, камнях толк понимали. Старший из них — Иванко, прозванный Тяжелой Ступней, — одним из лучших среди знатных гранильщиков считался. Умел он в любом камне красоту открыть, да и сам, как будто бы редкий камешек, красотой сиял. Статный, большой, с русой бородой, с головой в кудрях золотых и со яркой улыбкой на губах. Лишь походку он тяжелую имел. Как ступит, так глубочайший след в земле покинет. Второго богатыря кликали Фомой, а третьего — Терентием. Юноши как юноши. Один здоровше другого. Поглядишь на каждого — гору своротить может.

Так вот. Спустились с горы богатыри, увидав в низине жилье, соскочили с коней и к первой же юрте подошли.

Загляделись люди кочевья на гостей, на их хорошие улыбки, на одежду. Видно, приглянулись им гости; понравилась приветливость, почтение богатырей — заулыбались. Нашелся и толмач — разговорились. В то время, когда в глазах у людей хороший огонек играется, и вовсе легко понять друг друга.

Обжились помаленьку гости на новом месте. Помогли им люди срубить хорошую избу из кондового леса. Кто кошму принес, кто — медвежьи шкуры. Одарили гостей луками и колчанами, полными стрел. Одним словом, по-братски встретили далеких гостей.

Не увидели гости, как и зима прошла. Ходили на охоту. Еды — куры не клюют. В то время, когда же оттаяла земля, солнце припекать стало, принялись руды искать. С обитателями кочевья и вовсе подружились. Как и чем имели возможность — помогали хозяевам земли.

Больше всего дружба у богатырей завязалась с двумя сиротами-близнецами. Парня Иргизом кликали, а сестру — Таньчулпан. Было им обоим по семнадцать лет. Сами кормились к тому же больную бабку кормили. Подружились близнецы с богатырями и стали с ними по горам ходить, камни да руды искать.

На многие горы поднимались новгородцы, большое количество руд пересмотрели, в речках камни искали. И чем больше богатств находили, тем грустнее становился Иванко Тяжелая Ступня.

И недоумевали юноши:

— Али печалишься, что все унести не можешь?

— Не о том я кручинюсь, други-товарищи, что всего злата-серебра, всех изумрудов-яхонтов не ухватить… Вспомните наш торг новгородский, лавки гостиные, что против Софии-матушки на Волхов-реке. Съезжаются в том направлении торговцы именитые из всех государств света — из полунощной Варягии, из полуденной Бухары. Товары, как горы, под Кутафьими башнями лежат; монеты со звоном из мешка в мешок переливаются… И еще вспомните, как из-за каждого пятиалтынного спорят-дерутся, из-за рубленого серебра готовы порвать друг друга.

— Да-а, — задумался Фома.

— Страсть, — подтвердил Терентий.

— То-то и оно, — продолжал Иванко. — Определят жадные торговцы про богатства уральские — что-о-о начнется!

— Да-а, — еще раз молвил Фома.

— Страсть, — подтвердил Терентий. — Может, уйдем, а князю скажем: Урал — пустая земля?

— Да и то негоже, — возразил Иванко. — На то и богатства земные, дабы людям помогать.

— Да, — дал согласие Фома.

— Само собой разумеется, — сказал Терентий.

И вот ходят они по горам, примечают, где жила золотая, где алмазные россыпи, а сами все думают, думают. А известно: коли идея в одну сторону отправилась — финал все равно будет. Решили братья все отысканные богатства в одну самую громадную гору собрать, да чтоб никто о том не знал и не ведал. Пускай полежат до времени, до той самой поры, в то время, когда люди людьми станут по-настоящему. И зарок поставили: в случае если отправится на ту гору худой человек, чтоб не давалась она ему. Жадный — в яму, не добрый — в пропасть, завистливый — под гору, чтоб кубарем летел!

Задумано — сделано. Иргиз помог им сокровенное место найти.

Как-то раз на такую высь они встали, что во все стороны хребты увидали. Горы в зеленых шапках из лесов далеко-далеко к поднебесью уходили.

Дух захватило у парней от красоты таковой. Долго наслаждались они замеченным, а позже Иванко как крикнет во всю силу своей богатырской груди:

— На высокой Глядень-горе мы стоим! Други-товарищи! Округ видно! Смотри — не наглядишься!

Иргиз богатырям поведал про эту гору, что кличут ее у них Курер-тау. А новгородцы по-своему чудо-гору назвали: Глядень-гора. Но не только высотой гора примечательна. В у нее громадная пещера была — хоть город возводи. И вот в том направлении стали богатыри свои находки складывать.

И чем дальше время шло, и богатыри все больше в гоpax копались, тем посильнее дружба крепла у них с сиротами-близнецами.

Говорят, все может запомнить человек: в то время, когда что утратил, и в то время, когда что отыскал, в то время, когда диковинный камень нашёл, иль в первый раз хрустальную гору заметил, иль рыбу редкую в озере поймал; а вот в то время, когда при виде Таньчулпан Утренней Зари у Иванка сердце пуще забилось, он и сам не знал. А была Таньчулпан красоты — не обрисуешь. Волосы — шелк, глаза — теплая летняя ночь над горами…

У Фомы с Терентием также дел прибавилось — камни, руды искать, а по вечерней заре на Глядень-гору со своими подружками бежать да с нее на сказочные хребты наслаждаться; вечернюю зарю проводить, а позже утреннюю встречать.

Прошел год, в то время, когда в первый раз богатыри с коней в становище соскочили. Большое количество за это время Иванко Тяжелая Ступня успел с товарищами собрать редких самоцветов, а уезжать — не манило сердце богатырей. Так бы и остались все навек тут. Прикипели их сердца к этим местам, а потому, в то время, когда какая-нибудь беда в кочевье приходила, новгородцы первыми приходили на помощь. Говорят, в то жаркое лето начался пожар ужасный в лесах. Довелось всем много попотеть, но пожар затушили. А один раз, уж под осень, такая непогодь настала — как будто бы небо озверело. Ливень лил сутки и ночь. В одном месте гора в речку обвалилась, речку запрудило. Пришла беда. Все заливать начало. Скот и люди погибали. Немедля Иванко Тяжелая Ступня со своими товарищами раскидали и очистили речку. Близнец Иргиз — тот хоть по годам молод был, а силы также — богатырской. Во всем он Иванку помогал. Не отходил от приятеля.

Но пришла пора домой отправляться. Не под силу человеку остановить времени бег.

В последний вечер любой из богатырей отправился к любимой подруге проститься навеки.

Иванко же, Иргиз и Таньчулпан поднялись на Глядень-гору. Долго без звучно стояли, не до бесед было всем… И внезапно отдаленный рев, шум, крики ветром от жилья до них донесло… Бросились они с горы и ужасную картину увидали: в жилье бой кипит. Напали на кочевье враги из степей. Слух об открытых сокровищах, видно, уже отправился по земле, и вот явились первые конники.

Выхватил Иванко свой кинжал из ножен и плечо к плечу с Иргизом в бой с врагами вступил. Терентий и Фома уже сражались в самой середине битвы.

Долго продолжался бой оттого, что враги, как будто бы облака, друг за другом накатывались на кочевье.

Пал замертво Иргиз. За ним на груду тел упал Терентий. Целый израненный еще какое количество-то сражался Фома, но и он с земли не встал. Последним с рассеченной грудью упал Иванко Тяжелая Ступня, а кругом отцы и сыны обитателей мелкого кочевья мертвыми лежали. Иванко чуть-чуть был живой. Кровь из груди его ручьем бежала…

какое количество он пролежал — не знал. Пришёл в сознание и над собой склонившегося старика заметил. Куренбеком его кликали. Чудом спасся старик, а в то время, когда выходил Иванку, то поведал ему о том, как всех-всех живых баскаки-ордынцы в полон увели. Ни одной души не осталось. Все становище было разорено. Зарыл старик в землю погибших. На вопрос Иванка: Не было ли среди мертвых Таньчулпан? — старик ответил, что не забывает, как она кричала, Иванку и брата кликала на помощь, в то время, когда ее связывали с другими одной цепью и в степь повели… Враги плетями подгоняли полоненных…

— А были ли ордынцы на Глядень-горе? — задал вопрос Иванко.

Улыбнулся старик, и в глазах его русский богатырь задорные огоньки увидал.

— Как же… Пробовали. Да не подпустила их Глядень-гора. Сосны падали прямо на врагов. Да сами они в ущелья срывались. какое количество живу, а для того чтобы за горой раньше не примечал. Не знаешь ли ты, русский брат, что стало с Курер-тау?

И хоть знал Иванко, что с горой произошло, в ответ отрицательно покачал головой. А позже негромко, но внятно сказал:

— Ни при каких обстоятельствах больше человеку с клинком не посещать на Глядень-горе!

Поправившись от ран, Иванко поднялся на Глядень-гору и долго наблюдал с нее, как будто бы желал определить, куда была уведена Таньчулпан, как будто бы желал задать вопрос горы, не видали ли они любимую его. Но хмурились и молчали горы…

До самой весны, говорится в сказке, носился Иванко по тропам в горах — искал дорогу, по которой увели Таньчулпан. Но еще печальней возвращался. Бесследно провалилась сквозь землю его Утренняя Заря.

Позже Иванко простился со стариком. Сходил в том направлении, где товарищи его в земле лежали, да где конь любимый пал. Постоял, поднялся в последний раз на Глядень-гору. Проверил все собранные тут сокровища, подбадривая себя думою: Все это для людей. Непременно Глядень-гора все людям откроет… Заделал вход. Поглядел в последний раз на леса и ушел с Камня-гор навсегда.

Говорят, и сейчас следы Тяжелой Ступни на камнях видно. По-различному об этом в сказках говорится.

Но основная сущность в том, что, сколько позже ни пробовали люди со злыми сердцами сокровища Иванки в Глядень-горе искать, — все безуспешно. То ураган сметет тех, кто поднимался, то молния убьет.

И лишь много лет спустя, в то время, когда сам народ хозяином земли стал, Глядень-гора свои сокровища ему открыла.

Вот и сказка вся, да маленькая присказка будет. Про Иванку говорится, что не имел возможности он согласиться с думой о утрата Таньчулпан. Большое количество он земель обошел, неоднократно сражался с врагами… И будь жива его мать, она вправе была бы сказать: Какое счастье для меня, что я тебя, сын, таким верным сердцем одарила…

В дремучих лесах уральских, на высоких горах, около озера Тургояк когда-то девка одна жила. Маланьей ее кликали. Никто не ведал, какого именно роду и племени она была. Большое количество народу всякого в те поры на Камень бежало, от неволи царской спасалось.

Редкого ума Маланья была, храбрая, ловкая, любой работы не чуралась и красоты была несказанной.

Славили люди ее. Кто за ум, кто за смелость, а больше всего обожали за привет к людям и за то, что верной дочкой отцу с матерью была.

А Маланья обожала свой рудник и горы — то светло синий-светло синий, что тургоякская волна перед восходом солнца, то хмурые, словно бы ночь в непогоду, а больше всего ее зори манили.

Говорят, что заря от зари отличается очень сильно: вечерняя к отдыху кличет, а утренняя к труду поднимает.

Маланье же обе сестры-зари сродни были. Вместе с народом трудилась она, в земле рылась, где люди медную руду добывали, а позже эту руду торговцам реализовывали.

И чем больше Маланья трудилась и красота ее сильней цвела, тем больше слава о ней по свету бежала. То ли торговцы ее разнесли, то ли ветер, что гулял над горами, лишь большое количество женихов начало свататься к ней.

Были сваты и от бояр знатных, и от богатырей-воинов храбрых. Но никого из них не обожала Маланья, всем отказывала. Сердце свое она в далеком прошлом дала несложному юноше с рудника.

И вот как-то раз вздумал на Маланью поглядеть и самый могутный богатырь во всем свете. Временем его кликали. Сел он на коня, что летит стремительнее эха, и помчался на Урал, на Горы-камень. У рудника, где работала девка, он остановился, подошел к народу и задал вопрос:

— Где тут, люди хорошие, Маланья живет?

А она сейчас из шурфа выходила и большой кусок медной руды несла. Люди ответили ему:

— Вон она, разве не видишь?

Взглянул Время-богатырь на Маланью и ахнул. Вот это красота! — поразмыслил он про себя и отправился к девке.

А Маланья, перекинув свою косу тяжелую с плеча на спину, положила руду на землю, распрямилась и радостно на богатыря взглянула, словно бы искорками его обдала.

Не напрасно, выходит, люди про нее говорят: — Нашу Маланью по утрам солнышко целует, — улыбнулся про себя Время-богатырь.

— Тебе ли, Маланья, с таковой красотой в земле рыться? Тебе в золоте лишь ходить, во дворцах богатых жить! — сказал он ей, низко в пояс кланяясь.

— Не ты первый про это мне говоришь, не ты первый золото сулишь, — ответила ему девка. — Лишь не нужно мне этих богатств, я и без них проживу, а вот без родной земли, без этих гор и лесов зачахну я!

Удивился Время-богатырь, но не отступился. Отстегнул с пояса саблю, самоцветами украшенную, и Маланье ее в руки подал.

— Погляди в рукоять моей сабли. Видишь, в ней камешек горит?

Взяла Маланья в руки саблю, поглядела на редкий изумруд и сказала:

— Да ты пуще взгляни, может, что заметишь в камне! — настаивал богатырь. Пригляделась Маланья в камень, а он заиграл, запереливался, чисто живой, в ее ладони. Далекие страны увидала она в нем, белокаменные дворцы, моря и океаны.

Долго наслаждалась Маланья изумрудом. Радостно смеялась над игрушкой и над тем, как знатные вельможи в собольих шубах, в шапках с перьями кланялись ей из камня… Но внезапно бархатные брови в одно крыло слились у нее, на глаза скорбь легла.

— А кто данный прекрасный камень гранил, чьи руки такую красоту земли открыли? — у богатыря Маланья задала вопрос.

Вспомнились ей люди, что сутки и ночь в своих землянках при лучине камни такие гранили.

— Для чего тебе, Маланья, знать про это, будешь и ты носить такие камни. А желаешь, подарю тебе я ключ от кладовки, где самоцветы лежат.

Покачала головой Маланья и богатырю обратно саблю дала.

— Осознай, богатырь, меня. Еще мои деды говорили: Дым родной земли светлей чужого огонька. — Сказала — и отвернулась. Удивился Время-богатырь, но не отступился.

— Пожалеешь ты, Маланья, о богатствах, да поздно будет. Об заклад буду биться, что пожалеешь.

Захохотала Маланья и сказала ему в ответ:

— Давай поспорим! А уговор таков. Нежели ты проспоришь, то останешься у нас и будешь работать с нами. Ты так как сильный. Захочешь, горы перевернешь, моря осушишь. Красавицу в старая женщина перевоплотишь. Очень многое тебе подвластно, лишь в одном ты не силен: моего отца и матери моей тебе не одолеть, не смотря на то, что они и не в золото одеты.

Задумался богатырь, но дал согласие на уговор. Сел он снова на своего коня, что стремительнее эха был, и в дальние страны ускакал.

В недолгих днях мать Маланьи выдала дочку замуж. И такую им народ свадьбу справил, что сейчас люди сказки про нее говорят.

Прошли годы, отыскал в памяти Время-богатырь про Маланью и опять в Горы-камень прискакал. Проверить, не проспорила ли она. Наблюдает: где землянки были, уже избы стоят. Задал вопрос он у бабки прохожей, где Маланья тут живет. Бабка продемонстрировала ему на избу крайнюю, что за мостом.

Зашел богатырь в избу, а Маланья из-за стола выходит навстречу и улыбается радостно ему:

— Я знаю тебя, ты Время-богатырь. Моя бабка спорила с тобой. Ты бился с ней об заклад.

— Правильно, правильно, поспорили мы с Маланьей, — ответил ей богатырь.

— Так слушай, богатырь. Перед смертью бабка мне сказала: Нежели придет Время-богатырь и спросит, пожалела ли я, что отказалась от богатства, ответь ему: ни разу кроме того в думках не пожалела.

— И ты Маланья также? — богатырь ее задал вопрос.

— Маланья также. У нас уж так в роду ведется: первая дочь Маланьей зовется!

— Ты так же красива, как и бабка твоя была! — сказал ей Время-богатырь, — Откуда же берется ваша красота?

— Откуда наша красота, говоришь, берется? — улыбнулась в ответ ему Маланья. — В то время, когда выпиваешь воду из родника, ты так как не думаешь, откуда он берет начало? Так вот, отправимся. Покажу тебе я данный родник!

И они пошли. Долго-долго они по шахтам, рудникам и дудкам бродили. Видели, как трудились люди, как руду и самоцветы добывали, как работали в лесу.

— Кто ж они? — задал вопрос Маланью богатырь.

— Это мой народ. У нас с ним один папа. Имя его — Труд. А сейчас отправимся — поглядишь на мать.

И снова они пошли. Поднялись на самую середину хребта, на вершину высокую, что с незапамятных времен Юрмой зовется, взошли.

Поклонились речушкам, горам и равнинам, поклонились солнцу, ветрам, заре, спустившейся на землю, и людям, что копались в земле. Налюбовались дальними кострами по берегам озер и рек, лесами зелеными, как море, и вскрикнул Время-богатырь:

— Нежели бы ты и не сказала, кто твоя мать, все равно бы я додумался. Ее кличут Жизнь.

— Правильно, богатырь, ты предугадал. Жизнь — наша мать. Сейчас ты осознал, где родник красоты человечьей?

Ничего не ответил богатырь. Лишь опять, как и прежде, с пояса он клинок отцепил и Маланье в руки его дал.

— Проспорил я, Маланья, а потому остаюсь с тобой. Я буду работать с вами!

И остался навсегда…

В Саткинском районе имеется хребет Сулея, отдельная гора Сулея, ЖД станция с таким же именем. Как и о многих примечательных горах, о Сулее сложены легенды. Они записаны со слов сулеинского татарина по прозвищу Валет.

Пас в горах табуны лошадей ветхий пастух-башкир. Помогала ему в работе его единственная красавица-дочь. Полюбила она стройного, пригожего, как юный серебряный месяц, юного джигита-табунщика, для того чтобы же бедняка, как она сама. Планировала женщина выйти за него замуж, но папа и слушать не желал об этом. А свататься приехал знатный пожилой бай — сытый, чванливый, круглый, как чугунный казан (котел). Богатый привез калым.

Был рад ветхий пастух — привалило, наконец, ему счастье, удостоился великой чести быть в родстве с баями. На эйфориях велел он дочери принести большой глиняный кувшин с кумысом и угостить новоявленного родственника. Определила женщина про свою беду и уронила от страха кувшин. Разбился хрупкий сосуд, расплескался кумыс по земле. Там, где он окропил землю своей пеной, появились непросыхаемые болота и мочажины. Горько и долго плакала женщина. В тех местах, где градом пролились ее невинные слезы, через жёсткие камни пробились бесчисленные горные ключи и узкими живыми нитями устремились в речные равнины. Но папа был непреклонен, и женщина негромко, беззвучно погибла, растворилась в прозрачных ключевых водах.

Поняв несчастье, старик долго переживал свою потерю и навсегда покинул эти проклятые аллахом горы, леса и равнины. И установились на прошлом стойбище неординарный покой, тишина и безмолвие. Люди долго обходили стороной те глухие болота, не желали там селиться и назвали ту местность Силией, другими словами негромкой равниной. А уж позднее наименование перешло в Сулею — мокрое место. В Сулее и в самом деле множество ключей, ручьев, а окрестности сырые, болотистые. Значит, щедрым был кувшин несчастной красивые женщины, горьки, чисты и обильны были ее слезы.

Данный же пастух по прозвищу Валет пересказал легенду в другом варианте.

Жил в горах и пас табуны лошадей ветхий пастух-башкир. Помогала ему в работе его единственная красавица-дочь по имени Нурия. Полюбила она стройного, пригожего, как юный серебряный месяц, юного табунщика Салима из соседнего стойбища, для того чтобы же бедняка, как она сама. Планировала Нурия выйти замуж за Салима, но папа и слушать не захотел об этом. Задумал он отыскать богатого жениха. И таковой скоро явился. Прослышав о неординарной красоте юной Нурии, приехал свататься знатный пожилой бай — тёмный и корявый, как навозный жук, толстый и круглый, как лесной паук. Богатый привез калым.

Был рад ветхий пастух — привалило, наконец, ему счастье, удостоился великой чести быть в родстве с баями. На эйфориях велел он дочери подать большой глиняный кувшин с кумысом и угостить почтенного бая.

От упавшего на нее горя Нурия чуть не упала в обморок. Выплеснула она на землю кумыс, а кувшин запрятала глубоко в камни, сказав, что он упал и разбился. Очень сильно возразил папа и прогнал свою непослушную дочь на все четыре стороны. Залилась Нурия горючими слезами и ушла невесть куда в леса и горы, где погибла в одиночестве и печали. Там, где пролила она свои невинные девичьи слезы, через жёсткие камни пробились бесчисленные прозрачные горные ключи и узкими живыми нитями устремились в речные равнины. А там, где кумыс промочил землю, появились непросыхаемые болота и мочажины. Гору же, в которой среди камней лежит запрятанный Нурией кувшин, с того времени нарекли Сулеей. Так как сулея — всего лишь глиняный кувшин, весьма распространенный сосуд с узким горлышком, в котором правоверные мусульмане постоянно хранили воду, молоко, кумыс, вино. Вот и выходит, что Сулея — всего лишь кувшин.

Красив селезень Кэркем! Изумрудом зеленым переливаются перья, на крыльях белая полоса блещет. Плывет селезень Кэркем по волнам озера, все радуются — таковой красивый мужчина! Громадная семья у селезня, родня громадная: тетушка Чомга, птица с упрямым хохолком-рожками на голове, двоюродные сестры и братья пеганки, ответственный дядя Ата-каз — серый гусь. Собрал родню селезень Кэркем, говорит:

— Горе в нашей семье — младший сынок мой Кечкене растет хилым и слабеньким. Как полетит вместе с нами в далекие края в осеннюю пору? Оставаться тут запрещено на зиму — замерзнет либо Тюлюк — лиса — поймает, съест. Отчего такая беда с мелким Кечкене?

Молчит серьёзный дядя Ата-каз, молчат двоюродные братья и сестры пеганки. Лишь тетушка Чомга тряхнула хохолком-рожками, сказала:

— Лысуха-птица виновата! Больше некому! Перья у нее тёмные, на голове белая лысина: отметка шайтанова. Лысуха виновата.

Закричали, захлопали крыльями все родственники:

— Да, да! Лысуха, больше некому.

Взлетел селезень Кэркем над озером, видит: из камыша выплывает Лысуха, за ней пушистые тёмные шарики с красными шапочками — детки ее.

Налетел селезень Кэркем, бьет клювом Лысуху, крыльями бьет:

— Вот тебе, проклятая, за моего Кечкене! Отведи порчу либо до смерти забью!

Испугались Лысухины дети, в камыши попрятались. Красная стала вода в озере, селезень Кэркем Лысуху совсем убивает. Отпустил, но, проклятую.

Через пара дней видит селезень Кэркем: плывет Лысуха живая и здоровая по озеру. Мелкие детки ее рядышком, тёмные шарики с красными шапочками!

Удивился селезень Кэркем:

— Лысуха, шайтаном проклятая птица, убивал я тебя, озеро от крови красным было, а ты — жива и здорова! Не чудо ли это?

— Покажу тебе чудо. Полетим совместно на Янган-Тау — горящую гору, сам заметишь.

Полетели. Над лесами летят. Над озерами летят. Гора Янган-Тау туманом одета, паром окутана белым. В мелких горных чашах вода кипит. Видят Лысуха и селезень Кэркем: поднимается в гору пожилой человек. Не легко идет, на палочку опирается.

Подошел пожилой человек к чаше горной с кипящей водой, окунулся пара раз — вышел юный егет-молодец. Палочку свою через колено переломил.

Прощенья требует селезень Кэркем у Лысухи:

— Забудь обиду меня, хорошая птица Лысуха. Все сделаю, как ты велишь. Полетит мой Кечкене!

Летят в осеннюю пору дикие утки. Впереди — селезень Кэркем, рядом — сын Кечкене. Над лесами летят, над озерами летят. Над Янган-Тау — горящей горой — летят.

СУГОМАК И ЕСКАЗА

В краю, перстами не меряном, шагами не считанном, жили да поживали башкирские племена. Никто из людей еще названия горам, речкам, озерам необычным не давал. Расстояние обозначали полетом коня и частями сбруи лошадиной. Так и разговор шел: мол, до Голубиного подноса Гусиного озера два конских перелета осталось. До каменной гривы добраться несложнее несложного. До нее путь длиною с уздечку да с конский хвост.

Вот так жили да поживали башкирские кочевые народы. Бродили по безымянным местам бессчётные конские табуны. На тучных травах паслись и нагуливали жир бараны круторогие. Подобно кучевым небесным тучам перекатывались на равнинных просторах стада пугливых тонкошерстных овец. От гор Уральских отделялись равнинные просторы широкой полосой хвойного леса. Не было в хвойном лесу места белому дереву — березе. Еще не заходили сюда и не заглядывали на жизнь кочевую люди русские. И заканчивались горные вершины там, где рождалась из хрустальных ключей каменистая и порожистая речка Уфа.

Как на малахае времени было предначертано, так и в жизни сбылось. В один момент появились в соседних башкирских племенах мальчик и девочка. Мгновенно хлебнули они живительного горного воздуха. В один и тот же миг исторгли крики жизни их младенческие груди.

Племя, в котором появился на свет будущий джигит, кочевало у подножия черноголовых гор. У каменного хребта, куда уходит на ночной покой лучезарное солнце. Родители мальчика довольно часто грезили о горных вершинах, где нет горных троп. Жило в их кочевых душах страстное желание покорить крутые, каменистые склоны для новых пастбищ. Так как с высокогорной травы породистые скакуны обгоняли степной ветер. А с молока кобылиц, что питались той травой, отличались отменным здоровьем дети. Кумыс, потребляемый стариками, удлинял человеческие жизни до бесконечности. Другими словами, трава равнинных угодий уступала по питательным качествам траве горных пастбищ.

Мечта не седло, сколько в голове ее не качай, табунщика из джигита не будет. Но хотелось старикам-родителям, дабы новорожденный сын умножил конские табуны. Дабы еще зажиточней и богаче жили люди кочевого племени. Дабы навсегда забыл народ голод, потребность, бедность и великую бескормицу.

Башкирская мудрость гласит: нет у горы имени — и не нужно. Величие горы само за себя говорит. Человек появился — имя ему дай. Пускай оправдывает подаренным именем надежды людские. Вот и дали родители имя мальчику — Сугомак, что означало Горная тропа.

Взяла имя и девочка. Люди стали ее именовать Есказой, что переводится тремя словами: Своенравная, высокая, стремительная.

Стрелой, разрешённой войти тугой тетивой лука, летело время. какое количество из казана плова ни ешь, табунщиком не станешь. Чуть поднявшись на ноги, с утра до вечера катался в седле Сугомак. Кочевой образ жизни закалил парня. Перевоплотил его в сильного и ловкого джигита.

Башкирские дамы говорят: Моги тюбетейку золотом расшить, моги и коня взнуздать. Не подругой мужу будь, а подмогой.

Все обучилась делать женщина Есказа. Одежду шить. Братишек и сестренок нянчить. В голой степи юрту поставить. Дикого скакуна усмирить.

Вырос в красавца джигит Сугомак. Превратилась в луноликую красавицу женщина Есказа. в один раз встретились они на степном просторе и полюбили друг друга. Но жениха с невестой должен был назвать мужем и женой великий той, на праздник которого планировали все кочевые народы Урала. На великом тое предстали перед старейшинами башкирских племен жених и невеста. Но оказалось, что джигит Сугомак на колечко камчи ниже ростом невесты Есказы. Ровно на колечко камчи была выше ростом жеребца Сугомака и кобылица Есказы.

Кто от обычая отойдёт, тот на ровном месте споткнется. Так порешили седобородые старейшины. В случае если обойдет не высокий жених на скачках лошадь невесты — быть свадьбе. В противном случае сам дух Уральских гор будет смеяться над неравной супружеской парой.

Решение старейшин — закон. Чуть заря выкинула робкий лепесток шиповника куда макар телят не гонял, как пришли в движение юрты. Открылся великий той. Победителем в скачках считался тот, кто обойдет соперника, приветствуемый первыми лучами солнца.

Неизменно сдержанным в словах был джигит Сугомак. А тут — как будто бы шайтан затуманил ему голову. Перед приятелями похвастал, что обгонит на скачках Есказу. Услышала похвальбу невеста и сказала: Хвастовство не скачка. Еще ни один джигит на голове луну тюбетейкой не нашивал. Опоздала тьма ночи оторваться от земли, как стремительными стрелами полетели два всадника от Уральских гор до степи на рассвет . Весьма громадны и могучи были их скакуны. На длину хвоста лошади вырвался сначала вперед Сугомак. Упоение скачкой сияло на его юном лице. Сердце в груди пело и плясало, как в радостнейший миг свадьбы. Джигит кроме того усомниться не имел возможности, что невеста в скачке его коня обойдет.

От тяжести скакунов прогибалась земля, образуя наклон в сторону рассвет . Топот копыт был похожим раскаты грома, что предшествует весенним грозам. Следом за ними, увлеченные их соперничеством, наполненные любопытством, бежали юные, низкие горы, заполняя собой равнину.

Но не напрасно хранит изречение башкирская народная мудрость: Не хвались перед скачкой, похвальбой скачки не выиграть. Так и выяснилось.

На большом растоянии сзади покинула джигита женщина Есказа. Но отходчиво влюбленное сердце, особенно сердце девичье. Начала она сдерживать бег кобылицы. Но стремительная скачка уже запалила коней. Первым не выдержал скакун Сугомака. На лету разорвалось могучее сердце, и упал мертвый конь огромной каменной глыбой. Та же участь постигла и кобылицу Есказы.

Но еще не взошло солнце, и не кончилось состязание жениха и невесты. Кинули юноша с девушкой упавших коней и уже на собственных ногах побежали навстречу солнцу. В этот самый момент произошло то, что должно было произойти. Упал парень Сугомак и сломал себе ногу. Уже солнце высоко поднялось на небе, а джигит ползал по таежному урочищу, но не имел возможности найти дорогу к людям. На том месте появилось глубокое прекрасное озеро. Оно, как и гора, зовется Сугомак.

А своенравная, высокая, стремительная Есказа при рассвет в речку превратилась. Но так была громадна ее любовь к Сугомаку, что, будучи водой, развернула свое русло в противоположенную сторону от солнечного восхода.

Стих громовой цокот конских копыт. Стихли шаги ног состязавшихся в беге жениха и невесты. Встретились и перемешались их воды в безымянной в ту пору речке, которую назвали позднее Кыштым, что означало мир спорщиков, затишье.

Так в равнинном краю, шагами не меряном, верстами не считанном, появились две высокие горы — Сугомак и Есказа. И гора Сугомак ровно на колечко башкирской камчи ниже ростом горы Есказы. Через целый город льет воды речка Кыштым — в переводе с башкирского Затишье, а образуют ее струи еще две горные речки — Сугомак с Есказой.

Нашлось в хвойных лесах место белому дереву — березе. Пришли на земли древних башкирских племен люди русские. Зазвенела русская обращение вперемежку с башкирской. Но местную обращение не теснила, а для себя отдельные слова брала и за счет их обогащалась. И еще роднее уральская земля русскому человеку делалась. Вот и имя речки с горой русские люди переиначили. Нежным словом кличут: Егоза, Егозинка, Егозиночка.

ЗАКЛЯТЬЕ КАМЕННОЙ ГОРЫ

Жил в одном селе батыр силы великой. Невеста его жила в соседнем селе. Настал черед свадьбы, и поехал батыр за невестой через Таш-Тау — Каменную гору. Заметил он по дороге змею, греющуюся на камнях, на солнце. Не утерпел, остановил коней и убил ее. А змея, умирая, продемонстрировала ему свои ноги, в два ряда, шесть пар.

И уже в то время, когда шла свадьба, батыру стало худо, не смог он провести кроме того первую ночь с женой. К утру покрылся гнойничками, сыпью. Куда лишь его ни возили родственники, когда ни лечили. Ничего не помогало. Повезли тогда к курэзэ — знахарке. Курэзэ ему сказала: Тебя никто, ни при каких обстоятельствах не сможет вылечить. Ты убил любимую жену Жылан падшася — Царя змей. Перед смертью она тебе продемонстрировала ноги, этим наложила на тебя заклятье. Со временем твои раны станут еще ужаснее, будут смердить. Быть тебе в таком обличий тридцать три года. Родственники определят тебя лишь по окончании твоей смерти. Я тут бессильна, забудь обиду.

Понимая, что он делается с каждым днем ужаснее, что родственники его уже стыдятся, батыр ушел из дома. Прошел он большое количество сел, городов, государств. Побывал в Индии, Китае, в Тибете у мудрецов. Питался подаянием, носил лохмотья, излечился от гордыни, от жестокости. Обучился любви к ближнему, состраданию. Осознал сердцем, что любая травинка, любая тварь — от Всевышнего. Так он обучился любви к Всевышнему. В унижении своем получил утешение.

В то время, когда почувствовал батыр, что ему осталось мало жить, что подходит его время уходить в Чын тотмыш — Настоящую жизнь, решил он возвратиться домой, дабы быть оплаканным родными и похороненным на родине. Дома его никто не определил, не считая ветхой-ветхой собаки. Стал он жить со скотиной в хлеву, делил с собакой скудную пищу. Было у него время, дабы исповедаться. Ожидал батыр назначенного небесами срока с терпением, с молитвой, испуганно и надеждой. Через некоторое время он погиб. На звуки собачьего воя вышли во двор папа с матерью и его уже немолодая супруга. Лежал он перед ними такой же юный и прекрасный, как в сутки своей свадьбы. Сошло с него заклятье Каменной горы.

ЛЕГЕНДА О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЭХА

Таганай — это полукруглая ложбина между двумя гребнями гор. Лог и оба гребня совсем лишены растительности, если не считать кустов стелющегося можжевельника и лужаек из брусники. Дно лога усыпано небольшим сланцевым щебнем и большим серым гранитным песком, в котором сверкают незначительные кристаллики венесы, аметиста, горного хрусталя и тому аналогичных минералов, в изобилии попадающихся на Урале.

В месте малейшего расстояния между гребнями лог владеет интересными акустическими изюминками, за каковые и взял он наименование перекликного. В случае если подняться между отвесными громадами и крикнуть какое-нибудь слово, кроме того целую фразу, то эхо голоса будет повторяться чуть не десятки раз. Причем диапазон эха неспешно увеличивается, и последние звуки его произносятся с громадным эффектом. Ягодники, посещающие Таганай для сбора черники, малины и брусники, которыми покрыты окраины россыпей, и любители-путешественники довольно часто забавляются этими фокусами Перекликного лога; но люди суеверные, настроенные на мистический лад, ни при каких обстоятельствах не балуются горным эхом, считая его произведением нечистой силы, свившей гнездо в подоблачных каменных высях…

О происхождении эха в Перекликном логе существует такая сказка. Много лет назад словно бы бы жил в пещере Таганайского гребня лютый зверь. Хватал он без разбору пеших и конных и пожирал их. Раз шел святой пустынник, возможно, тот же Зосима, увидал зверя, вылезающего из пещеры, и обратился с молитвой к Всевышнему об уничтожении чудовища. Господь внял молитве и убил зверя каменной глыбой, а на память людям оставил в горах его голос.

Пещера, в которой жило чудовище, до сих пор показывается в утесах громадного гребня. Добраться до него весьма тяжело, но не безынтересно, по причине того, что выше, думается, не залезет и горный козел.

СКАЗКА О СЕМИГОРЕ, ДОЧКЕ ЕГО НАСТЕНЬКЕ И ИВАНЕ БЕГЛОМ

Жил торговец Семигор. Семь гор было у Семигора. Одна гора — золотая, другая гора — платиновая. Одна гора — руда бронзовая, другая гора — руда металлическая. Одна гора — гора хрустальная, другая гора — гора мраморная, а седьмая гора — Ильмен-гора — самоцветная.

Семь дочек было у Семигора. Шесть, как одна: станом высокие, лицом румяные, глаз с поволокой, волосом тёмные. А седьмая — Настенька — дочка любимая, тоненькая, как тростиночка, личико беленькое, волосики, словно бы паутиночки осенние на солнышке светятся, а глаза, как вода Ильмен-озера — негромкие да яркие.

Семигор дочкой не налюбуется, не нахвалится, никуда Настеньку от себя не отпускает. Для дочек старших выбрал в зятья себе шесть молодцов здоровых да сильных, ему, Семигору, послушных. Отправил Семигор зятьев своих с дочками на шесть гор своих за работами присматривать: одного зятя отправил на золотую гору, другого — на платиновую, одного на гору руды бронзовой, другого — на гору руды металлической, одного — на гору хрустальную, другого — на гору мраморную. Сам Семигор с дочкой любимой Настенькой на Ильмен-горе остался.

Всякие камни-самоцветы были у Семигора: перла тёмная, бериллы, крезалит: зеленые, желтяки и тяжеловесы различные. Всякие камни ему горщики носили, а для дочки Настеньки в шкатулочке из орлеца розового на счастье александрит-камень красоты неописанной лежал. Не было лишь у Семигора камня, как вода озерная негромкая, как глаза Настеньки, дочки любимой — светло синий. Дошел до Семигора слушок, что усчастливилось горщику одному у Аргаяш-озера в шахте изробленной кристаллы светло синий отыскать. на данный момент Семигор рабочих в шахту отправляет кристаллы искать. Большое количество он людей загубил — несколько под землей смерть свою отыскал. Люди от Семигора скрываются, с Ильмен-горы бегут. Свои бегут, а Семигор чужих принимает.

Стоит это раз Семигор с дочкой Настенькой на полянке, где дороги крестом сходятся, беглых работников поджидает. Видит, Иван Беглый идет. Лопотина на нем плохая, а собою молодец и лицом и станом; идет, по сторонам смотрит. Остановил его Семигор, стал на работу нанимать. Настенька посмотрела на парня и глаз от него не отводит. То ли сила прекрасная в Иване Беглом была, то ли Иван ни на кого похожий не был, лишь привязал он сердце Настеньки к своему сердцу крепко-накрепко. Стала Настенька Семигора просить Ивана Беглого за камнем не отправлять, на Ильмен-горе покинуть. Но сколь она ни плакала, сколь ни просила, а Семигор Ивана Беглого на Ильмен-горе не покинул, подальше от любимой дочки послал, самоцвет светло синий искать, и приказчику своему верному наказал: Ивана Беглого на горе навечно держать.

Спустили Ивана Беглого в шахту, забой ему отвели хуже некуда. Думал Иван Беглый, что не видно ему больше света божьего и Настеньки, Семигоровой дочки. Лишь видно другое ему на роду было написано. Укараулил Иван Беглый времечко, выбрался крадче из шахты и в лес подался.

Перебрался через гору. Вечер подошел, ночь настала. Выбрал Иван Беглый местечко по другую сторону горы — лег на траву. В лесу негромко. Стал он дремать планировать, лишь слышит треск в горе. Грозы нет, а гора трещит. Внезапно из горы звездочка засветилась, полосой пронеслась и в кустах спряталась, и снова на травке зажглась. Позже другая, третья в горе засветится, засверкает полосой, бегущей к кустам, скроется и в траве огнем горит, переливается. Тут луна взошла. Видит Иван Беглый: бурундучок бежит, и в зубах у него камушек самоцветный блещет. Выбегает бурундучок из трещины в горе, камушек за камушком выносит самоцветы и кладет их в лесу на поляне. Громадную гору наносил. Под утро свистнул бурундучок, сбежались бурундучки со всех сторон, любой самоцвет в зубы взял, и в различные стороны побежали огоньки ясные — горку самоцветов всю разнесли. Иван Беглый дальше не идет, желает ночи дождаться — может снова бурундучок самоцветы в горы носить будет.

Днем Иван Беглый в лесу прятался, а ночью снова в то самое место к горе пришел. Снова, как и в первую ночь, в горе затрещало, и бурундучок стал самоцветы из горы таскать, в кучу на поляне складывать.

Иван Беглый днем лук согнул и стрелы острые выстругал. Дождался, в то время, когда луна взошла, натянул лук и спустил стрелу. Упала стрела около бурундучка. Снова натянул Иван Беглый лук, а бурундучок человечьим голосом говорит Ивану Беглому: Не зарься, Иванушка, на камни самоцветные, заклятье на них положено, тебе от них счастья не прибавится, а послушай, что я тебе присоветую. Ты отправься к торговцу Семигору, поведай ему про камни самоцветные и проси у него в приз тебе вольную выдать и коня хорошего дать. Лишь не забудь: как продемонстрируешь Семигору камни, что в куче на полянке лежат, больше ни о чем не заботься, скорей на коня садись, не задерживайся, на Семигора не оглядывайся.

Сделал Иван Беглый все, как бурундучок приказывал.

Как услышал Семигор про камни самоцветные, на данный момент велел вести себя к горе. Давал слово Ивану Беглому вольную дать, в то время, когда своими глазами самоцветы заметит. Лишь хитрющий Семигор Ивану Беглому ничего не сказал, а приказчикам своим наказал: в случае если в полночь назад не возвратимся, значит, беда со мной случилась, идите выручать. Взял с собой управителя верного и коня для Ивана Беглого.

Пришли они ночью к горе. Семигор коня в кустах привязал, сам вольную в руках держит. Стоят они трое у горы. Иван Беглый и говорит: Ну сейчас, Семигор, давай вольную, на данный момент самоцветы заметишь, — и развернул его лицом к полянке, а полянка от самоцветов так и светится, огнем переливается. Семигор с управителем совсем ума решились. Сунули Ивану Беглому вольную и к куче ринулись.

Тут бурундучок и свистнул. Ивану бы на коня, да из лесу вон, а он забыл, что бурундучок ему наказывал, охота было выяснить, что дальше будет. Видит: Семигор с управителем над кучей самоцветов согнулись, руки в камни блестящие по локоть вложили, да там камнями стоять и остались. У Ивана Беглого от страха ноги отнялись. Глазам своим не верит, а в то время, когда в себя пришел, тут видит — люди кругом. К Семигору на выручку идут. Не послушался Иван Беглый бурундучка, а бежать поздно. Окружили его, стали спрашивать, где Семигор. Иван Беглый на три каменные горки показывает: Вот, — говорит, — Семигор. Люди наблюдают: три камня — два над третьим склонились. Не поверили люди Ивану Беглому, связали его, пытать стали, так и замучили.

А Настенька, дочка Семигора любимая, ожидает не дождется Ивана Беглого. Ходит она к Ильмен-горе, подойдет к шахте заброшенной и плачет. И первые слезы ее были прозрачные, словно бы негромкая озерная вода, а позже со слезами начала выплакивать глаза свои светло синий. Так и изошла слезами. Люди нашли слезы Настеньки. Первые слезы прозвали аквамаринами, а вторые — сапфирами.

Осколки древних морей

ГОЛУБОЕ ЗЕРКАЛО СЕМИГОРА

Говорят, у русского батыра Семигора, хозяина гор Ильменских, зеркало хрустальное было, да не простое. взглянуть в него Семигор — все, что на земле, на воде и в воздухе делается, — все ему видно. И жила в тех местах старушонка одна завистливая. Юрмой кликали. Ох как хотелось Юрме зеркало такое иметь! Оно ясно — в урмане глухом скучища зеленая. Словцом перемолвиться не с кем. Каковые лешие поблизости жили, и те от завистливой старая женщина в болото подались. Забралась как-то Юрма в горную кладовую Семигора, и без того и сяк зеркало из скалы выворачивает. Не достаточно силенки. Уж и нечисть лесную оказать помощь просила, посулы богатые давала слово. Лешие затылки чешут: и напакостить не прочь, и Семигора побаиваются. Отказались. Грохнула Юрма клюкой металлической по хрусталю — разбилось голубое зеркало на небольшие осколки, по всему краю разлетелось. Любой осколок в голубое озеро превратился. А Юрма со злости комья земли в ближнее озеро начала бросать. Горстями полными. То тут, то там островки на озере выросли. А дело-то вот чем кончилось: старая женщина Юрму батыр Семигор в гору каменную перевоплотил.

…Давным-давно поднялся на высокую гору человек и заметил внизу озеро с бесчисленными островками.

— Пестрое озеро, — сказал тот человек, — Чебаркуль!

ТАЙНА ОЗЕРА ЗЮРАТКУЛЬ

О высокогорном Зюраткуле бытует большое количество преданий. Давным-давно это было. В то время, когда как раз, никто не помнит. Жило на берегах мелкого горного озера племя охотников и рыбаков. Никто ни при каких обстоятельствах не нарушал обычаи этих людей. Шли годы, десятилетия, века. Рождались дети, подрастали, женились, старились, умирали. Но вот один случай пошатнул вековые устои племени. О нем на большом растоянии разошлась молва среди обитателей гор.

Появилась в этом племени девочка. Росла, ничем не отличалась от других сверстниц. Незаметно повзрослела и внезапно с годами превратилась в девушку невиданной красоты. О ней заговорили, ее увидели. Многие охотники захотели взять Амину (так кликали красавицу) себе в жены. Кроме того сам вождь племени, Великий Повелитель Гор, могучий богатырь Таганай, который держал на своих плечах ночное солнце — Луну, и тот добивался любви Амины. Но сердце девушки тянулось лишь к молодому, прекрасному и отважному охотнику Акбулату. Он также обожал ее и считался первым женихом.

в один раз охотники ушли в дальние горы. В стойбище остались одни дамы и дети. Тоскуя по Акбулату, Амина пришла на берег озера и спустилась к воде. Светила ночная красавица-Луна, покоясь на невидимых плечах Таганая. Озерная гладь не колыхалась и отражала в себе окружающий мир, как в огромном опрокинутом зеркале. Амина согнулась к воде и застыла от удивления. На нее смотрела невиданной красоты и прелести женщина. Не сходу осознала Амина, что это была именно она. Она была красивее всех своих соплеменниц, красивее всех дам страны Повелителя Гор. И сердце девушки возликовало. С той поры каждую ночь она приходила к озеру и наслаждалась собой, реже начала вспоминать Акбулата.

Скоро Амина забыла парня-охотника и стала с нетерпением поджидать возвращение богатыря Таганая, дабы взобраться на его плечи и осветить ночной мир своей красотой и лучезарным блеском. Разве я не красивее Луны? Лишь я одна достойна быть женой Великого Победителя Гор. — внушала она сама себе, и наряду с этим Амина радостно смеялась, мня, как оттолкнет от себя безусого Акбулата.

Но сердце девушки, возмущенное изменой, внезапно очень сильно забилось, больно затрепетало, выскользнуло из груди и растворилось в озере. Амина застыла в немом изваянии, а позже превратилась в каменного истукана.

Весть о несчастье дошла до охотников. С горя юный Акбулат ушел от товарищей и поднялся на высокую гору. Тоскуя по любимой девушке, отвергшей его любовь, он поседел и погиб от печали. Охотники похоронили парня, соорудив на его могиле громадный каменный курган. С того времени эту гору нарекли Уван, другими словами гора с курганом, либо просто курганная гора.

Очень сильно был омрачен гибелью девушки и богатырь Таганай. Он навсегда покинул племя, ушел на большом растоянии в горы и остался там навечно, застыв в виде массивной каменной вершины. Но так же, как и прежде он держит на своих плечах ночное светило — Луну, поскольку Таганай и значит — подставка луны.

Как в призрачном тумане, проплыли тысячелетия. Камень, в который превратилась Амина, рассыпался, и сейчас его осколки в виде отдельных острых ребер торчат из земли на Каменном мысу около ветхих одиноких лиственниц. Эту груду кварцитовых глыб в форме легко вытянутого бугра Сейчас именуют Каменной либо Безымянной сопкой. Неизменным осталось только озеро. Лишь вода в нем с того времени стала неизменно холодной и кристально чистой, как вечный укор лучезарной Амине за то, что она охладела к юному Акбулату. И стали это горное озеро именовать Юрак-куль, другими словами озеро потерянного сердца либо просто сердце-озеро, на дне которого, в соответствии с древней легенде, покоится мятежное сердце красивые женщины Амины. А уж Зюраткулем оно стало позднее.

Старинное башкирское предание

МЛАДШИЙ БРАТ БАЙКАЛА

Было это в давние-предавние времена. Уже обживали люди берега славного Байкала и не могли надивиться его красоте. А вода в нем была холодная и такая прозрачная, что в хорошую погоду всю жизнь озерную рассмотреть возможно было. Обширно оно раскинулось, вольной волной о берега било.

Жил на берегу озера красивый парень. Кликали его Тур. Юноша был он удалой. Лицом видный, глазами хороший и до дела всякого охочий. Прочно обожал свой край и озеро светло синий. Неоднократно наслаждался синевой озерной.

Негромко бежали дни. Пролетало время, и решил храбрый парень отправиться в путь. взглянуть на земли дальние, на красоты их посмотреть.

Долго ходил Тур по белому свету. В различных краях побывал. Подивился на красоту земную, на диковинки различные. Большое количество повидал эйфорий и счастья людского, и вдобавок больше горя.

Как ни хороши чужие края, а заскучал парень по родному дому. И отправился Тур обратно в родную сторонушку.

Возвращался он домой. Прямехонько шел, быстро. И пролегла его дорожка через Уральские горы. Шел Тур по равнине меж гор зеленых, наблюдал кругом и дивился — родное все было около: деревья те же — сосны, лиственницы, березы; солнце так же тепло и нежно греет, да и небо такое светло синий, как родное озеро, лишь над головой. Все отчизну напоминает, а до дома-то ой как еще не близко.

Большое количество пересек он рек и ущелий, и вот в одном из них встретил Тур девушку. Сидела она на камне у огромной скалы и плакала. Юноше стало жаль ее. Подошел он и задал вопрос: Как кличут тебя? Женщина подняла лицо, и Тур заметил, как она была красива, лишь глаза ее были печальны. Сказала женщина имя свое, полетело оно высоко в горы и там отозвалось многократным эхом. Гояк! — прокричали горы. Таким звучным оно было! Женщина понравилась Туру, и решил он сделать все для нее, лишь бы высохли ее слезы, лишь бы она улыбнулась. Стал тогда расспрашивать он девушку: Из-за чего ты так горько плачешь? Чем могу я тебе оказать помощь? И Гояк рассказала ему: Когда-то я была радостна и радостна. Но злая колдунья, позавидовав моей юности и здоровью, отнять у меня зрения. И прозреют мои глаза лишь тогда, в то время, когда умоюсь я водой чистой и прозрачной, как слеза.

Знал Тур, где имеется такая вода. Поспешил к родному озеру. Спешил он, шел прямо через топи болотные, через леса дремучие, лез через горы неприступные. Не сутки и не два шел Тур. Большое количество дней шел.

И вот он Байкал — голубая чаша с водой, которой нет чище и светлей во всем свете. Зачерпнул парень полные ладони байкальской сини и поспешил к девушке. Тяжелее прошлого был его путь. Не останавливался он ни на минуту. Нес Тур воду, которая должна была вернуть девушке зрение и счастье. Берег он воду, с опаской нес ее.

Вот и привычные горы, то самое ущелье. И опять парень заметил Гояк.

Умылась женщина водой. И высохли слезы, прозрели глаза. Ушла скорбь. Опять Гояк стала здоровой. Зазвучал в горах ее хохот.

Навсегда остались совместно Тур и Гояк.

А в то время, когда женщина умывалась байкальской водой, упала одна капля на землю. И в том месте, где когда-то плакала Гояк, появилось новое озеро с такой же холодной и чистой водой, какую принес Тур из Байкала для своей любимой.

Люди назвали его Тургояк — в память о славном юноше Туре и красивой женщине Гояк.

И еще именуют Тургояк младшим братом Байкала.

Там, где шумит голубая волна озера Увильды и ветер по соснам гуляет, свою нескончаемую песню поет, появилась эта легенда.

В те поры дремал наш Урал, как могучий богатырь-гигант. Не будили его гудки паровозов, не дымили заводские трубы, не блистали огни громадных городов, трактора на полях не гуляли.

Негромко было в горах, пустынно в степях, лишь воды рек и озер неумолчно шумели. Травы цвели, птицы в лесах гнезда вили.

Мало было людей в те годы у нас на Урале. А кто и жил, тот свету не видел.

Не было в те времена озера Увильды — большой чаши с хрустальной и чистой водой, лишь речка в логу между гор пробивалась. С косогоров бежали ручьи, но тут же в земле скрывались…

На берегу реки землянка стояла, в горе на отшибе. Жил в землянке рыбак-охотник старик Абдрахмат вместе с дочкой своей — красавицей Саймой.

Полевым цветком Сайма росла. Рано утром она просыпалась. Студеной водой умывалась. Варила уху, диким медом лакомилась и за работу бралась.

Верстах же в десяти от избы, на высокой горе у реки, каменный дворец возвышался. Белым мрамором был выложен он. В окнах слюда мерцала. Около дворца стража стояла. От заката и до восхода дворец защищала.

Жил во дворце ветхий ожесточённый мурза — верный слуга хана — Карым. Громадные богатства он имел, на большое количество верст кругом его земли лежали. В горах рабы самоцветы искали.

Верстах в тридцати от Карымова дворца дорога проходила. Новгородские гости шли по данной дороге. В утепленные страны они свои товары реализовывали. Обратно различные ткани, шелка и вина везли.

Неоднократно Карым с ватагой своих воинов и слуг на купцов нападал, все их богатства отбирал.

Опасались люди Карыма, шайтаном его именовали. Ужас он на всех нагонял своим видом. На себя работать заставлял.

Был он большого роста, с маленькой головой и глазами удава. Без блеска, зеленые, они не мигали, а холодом обдавали. Ни при каких обстоятельствах никого не жалел Карым. Не знало его змеиное сердце страданий людских, счастья матерей, эйфорий молодости мятежной.

И вот в один раз Карым заскучал, надоели ему богатства и жены, кони и редкие вина…

Определил сам хан про Карымову грусть. Велел презент ему снарядить, как говорят, для утешения и развлечения. Знал хан цену Карыму, верным псом служил Карым хану.

Хитрый хан додумался, чем возможно змею отогреть. Не золота и самоцветных камней нужно было Карыму. Не табунов лошадей — степных скакунов самых проворных. Нужно было Карыму в сердце пламя развести, чтоб забилось оно сильней. А что больше песни сердца людей согревает?

Приказал хан мурзам своим выбрать из полоненных с вольных степей ковыльных морей певцов самых отменных. Пал ханский выбор на двух гусляров-певцов, Петро и Грицько, да на девушку Алену.

Одной тяжелой цепью всех их связали и послали во дворец к Карыму. Было это весной. Трава в полях зеленела, весеннее небо голубело. С гор бежали ручьи, птицы пели в лесах. Оттого пуще прошлого злился Карым, злобой кипел, тоской исходил.

Как-то раз сидел Карым, как шайтан, окруженный стражей. Внезапно раскрылись дворцовые двери, вошел посланец самого хана. Оживился Карым. Ханский презент велел принять. Сняли карымовы слуги цепи с полоненных. Тут же дали им гусли и вынудили петь, не смотря на то, что певцы от усталости с ног валились.

На мягких подушках расселись жены Карыма, под балдахином из золотой парчи разлеглись ханские гости.

Первым ударил по струнам Петро, запел за ним красивый мужчина Грицько, а за ним соловьем залилась Алена, не смотря на то, что слеза у нее с песней мешалась.

Доволен остался ханским подарком Карым. С громадными дарами послов он отпустил, а позже довольно часто начал слушать русскую песню, что широкой волной неслась по горам и лесам.

Непросто было жить полоненным в неволе. Тоска и злоба на Карыма им сердца жгла. Больше всех сохла Алена… Оттого, видно, нет-нет, да и прибежит к Сайме она. Верность в дружбе у Саймы почуяла девка.

Научила Алена подругу про волю песни петь, недругов-визирей ненавидеть.

Да что и сказать. Не девка Алена была, а сам жемчуг накатный иль алмаз светло синий. Высокая, статная, с гордой осанкой и тяжелой русой косой.

Не болтлива, степенна, а в то время, когда сказала, то словно бы слово каждое дарила.

— Не по времени ты, Алена, на свет появилась. Тебе бы юношей быть, атаманом ватажным, на лихом коне скакать, с матушки-земли врагов гнать, — говорили ей неоднократно Петро и Грицько, а она им не в серьез отвечала:

— Бой красен мужеством, а друг — дружеством. Что бы я делала одна — без вашей подмоги?

В то время, когда же Карым отпускал Петро и Грицько за ворота дворца на дальние горы поглядеть, свободным ветром освежить себя, приходили приятели к избе Абдрахмата. Садились около реки и пели печальные песни.

Пели они про прекрасные бескрайние степи, про ясное солнце и дальний курган. Про любовь, как жар-птицу, что в сердца людей залетает и к свободе кличет.

Один раз, в то время, когда все кругом уснуло, ночь пришла в леса и горы, замигала дальняя звезда, сидели все четверо у костра, пригорюнившись. Не пелось приятелям в ту ночь. Устали шибко на работе. В горах били руду, самоцветы искали, в студеной воде стояли.

Не спалось в ту ночь и Карыму. Душно было кругом. Над горами где-то на большом растоянии небо молниями озарялось.

Отправился Карым со стражей своей на берег реки, людской разговор услыхав… Подошел. Опоздал Грицько ветку в костер кинуть, как отблеск от огня заиграл на мечах карымовой стражи.

От злости согнулся Карым. Змеей зашипел на полоненных. За то, что без спроса ушли они, к тому же ночью, без карымовой воли. Приказал он всех четверых на цепь посадить в подземелье. Желал он плетью Алену стегнуть, но внезапно плеть сама опустилась в руке Карыма.

Замер на месте он, как не редкость с удавом, в случае если его кто заворожит. Не смог больше Карым плеть поднять, глаз отвести.

Подошел он ближе и заметил перед собой Сайму. Ее тёмные кудри около лица волной лежали, взор злобой горел.

Распрямился Карым, крикнул слуг, но утратил он силу свою. Усмирила Сайма змею, но на себя громадное накликала горе.

С той поры лишился спокойствия вовсе Карым. Чаще стал он заставлять петь полоненных. А позже как-то раз в дальней горе напали на Сайму карымовы слуги. Билась, кричала она. Отца Абдрахмата кликала. Да разве в горах дозовешься?

Притащили слуги практически мертвой ее во дворец и женам Карыма отдали. Обрядили жены ее в белый атласный бешмет. В отороченную соболем шапку кудри запрятали. На ножки атласные сапожки надели, шею монистом драгоценным украсили и повели к Карыму.

На пушистых коврах сидел Карым, ожидая Сайму. Около него визири стояли. Ввели Сайму. Словно бы звезда с неба опустилась и, как говорят, женщиной оборотилась.

быстро встал с ковров Карым, бросился к Сайме и лишь было желал ее схватить, как раздался топот копыт. Опоздали визири и Карым к окнам подойти — ханские гости входили в двери. Словно бы дождем смыло карымовых жен. Вышли и слуги. Подал Карыму посол грамоту хана. Начал он беседу с послами. А позже — опоздали в небе звезды погаснуть и утренняя заря над горами встать — загремели ворота и мост. Карым помчался в набеги.

Лишь пыль улеглась на дороге по окончании Карымова войска, как у ворот дворца крик раздался. Кричал старик Абдрахмат:

— Дайте мне мою Сайму. Отдайте рыбку мою. Будь проклят Карым-шайтан!

Схватили визири старика, связали ему руки, в темницу кинули. А за ним и Алену. За то, что желала заступиться за старика.

Сутки и ночь плакала Сайма. Не желала с неволей мириться она. Видно, сумела Алена подруге в сердце такие силы положить, что непокорность у Саймы в сердце огнем разгоралась.

Не просто так народ легенду сложил, а дальше в ней так говорится.

Как-то раз по окончании работы около балагана в лесу на елане собрались дружки Петро и Грицько. Разговор завели. Все знали, отчего скудался Грицько. А больше других об этом знали Ефим да Микола Замора, также полоненные. Сроду молчал Ефим — недаром Немтырем прозывался; но его дружок Микола Замора без умолку сказал, его довольно часто никто и не слушал.

В далеком прошлом это было, тяжело сказать, с чего подошли, лишь известно одно, словно бы начал Микола Замора, а кончил Немтырь: Доколе мы будем терпеть змея Карыма!. В этот самый момент же порешили: выбрать Грицько атаманом. Полюбили люди его, поверили в его богатырскую силу. Хорошие рекомендации Грицько всем давал, на работе людям помогал, за рабов защищал. А основное — умел в чужом сердце самое яркое найти.

Сроду не опасалась Карымова стража полоненных, а как с Грицько виделась — стороной обходила.

За Карыма во дворце остался его брат — мурза Наган-Ветхий. Не знал Наган, что неподалеку от дворца кузница появилась, а в ней мечи и сабли ковались.

И вот пока люди про запас сабли, луки да стрелы готовили, время, как пряха, свою нескончаемую нить плело.

Весна уже давно ушла, миновало и лето, реже по ночам стали зарницы играться, небо чернее и синей стало. Птицы в дальний путь собрались, желтый янтарь вершинки берез и осин разукрасил.

Опоздали последние грозы отгреметь, первые заморозки ударить, встала пыль столбом. Карым воротился из набега.

Большое количество земель он разорил, много богатств всяких награбил, но самую громадную драгоценность привез — жемчужину тёмную… Не напрасно ее хан Карыму дарил — говорит, черный цвет змею укрощает. Думал хан, что будет Карым смотреть на нее, злую тоску смирять…

Лишь солнце за горы — велел Карым во дворце огни зажечь. Запылали огни факелов, закипели бараны в чанах, засверкало вино в древних чашах. Всех визирей приказал Карым собрать, жен привести в большой зал. Полоненных во дворе согнать.

Шел пир своей чередой. Звон бубнов, крики толпы стенки дворца сотрясали. Как будто бы шаман с колдуньей свадьбу справлял. А Грицько о ту пору с воинами шел, у ворот уже бой завязался.

Опоздал тревожный сигнал часовых затихнуть в горах, как Грицько с приятелями стал дорогу к подземелью расчищать, дабы Абдрахмата и Алену спасти.

А в зале Карым пировал. Рев, шум толпы — воинов Грицько — принял Карым за ликование своих слуг в знак его возвращения.

Хлопнул Карым в ладоши, согнулись перед ним два визиря: велел Карым Сайму привести.

Ввели Сайму. А она была прекраснее Юлдус Туште — звезды, упавшей с неба. Схватил Карым золотую цепь, на которой тёмная жемчужина красовалась, бросился к Сайме и приказал ей жемчуг на шею надеть.

Тихо Сайма жемчужину на ладонь положила, посмотрела на нее, и громадная слеза на глаз ей накатилась. Первая пала на грудь, а вторая — прямо на тёмную жемчужину.

Застыли все. Смолкли крики кругом: в руке у Саймы жемчужина свой цвет поменять стала, засияла, светло синий волной отливая. Как будто бы знала Сайма чудесную силу жемчужины тёмной: если она начнёт голубеть, то все родники в земле откроются — такая молва в народе жила.

Подбежала Сайма к окну, растворила его и кинула Карымов презент вниз, где речка журчала, с камнями играясь. Кинула Сайма жемчуг и ринулась к двери, дабы сбежать от Карыма… Враз словно бы тёмные стенки дворца раздвинулись. Свободный ветер ворвался. Крик, шум, шум толпы… А вода в реке все прибывала, равнину собой заполняя.

Раздался опять шум. Раскололся дворец. В испуге кричали люди. Заметались в испуге гости. В зал же сейчас ворвался Грицько с войском. Рядом с ним Алена бежала. Разгадал план полонян Карым, схватил кинжал, ринулся за Саймой, но Алена закрыла подругу собой в этот самый момент же упала…

А река уж горным потоком кипела, на берег кидалась.

Наутро как в землю провалился Карымов дворец вместе с Карымом, его визирями и женами, лишь плеть одна на волне колыхалась.

Не осталось в живых и никого из полонян. Всех унес горный поток за собой…

И с того времени там, где когда-то речка бежала, дворец Карыма стоял, — озеро с прозрачной, словно бы хрусталь, водой засияло.

Народ это озеро с той поры нарек Увильды — Голубая жемчужина, а деревню, что около озера появилась, и сейчас именуют Сайма.

Было это в давних годах. Наших русских в местных местах тогда и в помине не было. Башкиры также не близко жили. Им, вишь, для скота приволье требуется, где еланки да степочки. На Нязях там, по Ураиму, а тут где же? Сейчас лес — в небо дыра, а в ту пору и вовсе ни пройти, ни проехать. В лес лишь те и ходили, кто зверя промышлял.

И был, сказывают, в башкирах охотник один, Айлыпом прозывался. Удалее его не было. Медведя с одной стрелы бил, сохатого за рога схватит да через себя кинет — тут зверю и конец. Про волков и протча сказать не осталось. Ни один не уйдет — только бы Айлып его увидал.

Вот раз едет данный Айлып на своем коне по открытому месту и видит — лисичка бежит. Для для того чтобы охотника лиса — добыча малая. Ну, все ж таки думает: Дай позабавлюсь, плеткой пришибу. Разрешил войти Айлып коня, а лисичку догнать не имеет возможности. Приловчился стрелу разрешить войти, а лисичка — быть бывало. Ну что? Ушла так ушла — ее счастье. Лишь поразмыслил, а лисичка вон она, за пенечком стоит, к тому же потявкивает, словно бы смеется: Где тебе!

Приловчился Айлып стрелу разрешить войти — снова не стало лисички. Опустил стрелу — лисичка на глазах да потявкивает: Где тебе!

Вошел в задор Айлып: Погоди, рыжая!

Еланки кончились, отправился густой-прегустой лес. Лишь это Айлыпа не остановило. Слез он с коня да за лисичкой пешком, а удачи все нет. Тут она, близко, а стрелу разрешить войти не имеет возможности. Отступиться также неохота. Ну как — этакий охотник, а лису забить не сумел! Так-то и зашел Айлып вовсе в неизвестное место. И лисички не стало. Искал, искал — нет.

Дай, — думает, — огляжусь, где хоть я.

Выбрал листвянку повыше, да и залез на самый шатер. Смотрит, неподалеку от той листвянки речка с горы бежит. Маленькая речка, радостная, с камешками говорит и в одном месте так сверкает, что глаза не терпят. Что, — думает, — такое? Смотрит, а за кустом на белом камешке женщина сидит красоты невиданной, неслыханной, косу через плечо перекинула и по воде конец разрешила войти. А коса-то у ней золотая и длиной десять сажен. Речка от данной косы так горит, что глаза не терпят.

Загляделся Айлып на женщину, а она подняла голову, да и говорит:

— Здравствуй, Айлып! В далеком прошлом я от своей нянюшки-лисички про тебя наслышана. Словно бы ты всех больше да краше, всех посильнее да удачливее. Не возьмешь ли меня замуж?

— А какой, — задаёт вопросы Айлып, — за тебя калым платить?

— Какой, — отвечает, — калым, коли мой тятенька всему золоту хозяин! Да и не даст он меня добром. Убегом нужно, коли смелости да ума хватит.

Айлып рад-радехонек. Соскочил с листвянки, подбежал к этому месту, где женщина сидела, да и говорит:

— Коли твое желание такое, так про меня и слов нет. На руках унесу, никому отбить не дам.

Сейчас лисичка у самого камня тявкнула, ткнулась носом о землю, встала старушонкой сухонькой, да и говорит:

— Эх, Айлып, Айлып, пустые слова говоришь! Силой да успехом похваляешься, а не имел возможности вот в меня стрелу разрешить войти!

— Правда твоя, — отвечает. — В первоначальный раз со мной такая оплошка произошла.

— То-то и имеется. А тут дело похитрее будет. Эта женщина — Полозова дочь, прозывается Золотой Волос. Волосы у нее из чистого золота. Ими она к месту и прикована. Сидит да косу полощет, а весу не убывает. Попытай вот, подыми ее косаньку — определишь, в самый раз ли тебе ее снести.

Айлып — ну, он из людей на отличку — извлёк косу и давай ее на себя наматывать. Намотал какое количество-то рядов, да и говорит той женщине:

— Сейчас, дорогая моя невестушка Золотой Волос, мы накрепко твоей косой связаны. Никому нас не разлучить!

С этими словами подхватил женщину на руки, да и отправился.

Старушонка ему и ножницы в руки сует:

— Возьми-ка ты, скороумный, хоть это.

— На что мне? Разве у меня ножа нет?

Так бы и не взял Айлып, да невеста его Золотой Волос говорит:

— Возьми — понадобятся: не тебе, так мне.

Вот отправился Айлып лесом. С листвянки-то он осознал немного, куда правиться. Вначале бойко шел, лишь и ему не легко, даром что сила была — с людьми не сравнишь. Невеста видит — Айлып притомился, и говорит:

— Давай я сама отправлюсь, а ты косу понесешь. Легче все ж таки будет, дальше уйдем. А то хватится меня тятенька — быстро притянет.

— Как, — задаёт вопросы, — притянет?

— Сила, — отвечает, — ему такая дана: золото, какое он захочет, к себе в землю притягивать. Захочет вот взять мои волосы, и уж тут никому против не устоять.

— Это еще поглядим! — отвечает Айлып, а невеста его Золотой Волос лишь улыбнулась.

Говорят так-то, а сами идут да идут. Золотой Волос еще и поторапливает:

— Подальше бы нам выбраться! Может, тогда тятенькиной силы не хватит.

Шли, шли — невмоготу стало.

— Отдохнем немного, — говорит Айлып.

И лишь они сели на траву, так их о землю и потянуло. Золотой Волос успела-таки, ухватила ножницы, да и перестригла волосы, какие конкретно Айлып на себя намотал. Тем лишь он и ухранился. Волосы в землю ушли, а он поверх остался.

Вдавило все ж таки его, а невесты не стало. Не стало и не стало, словно бы вовсе не было.

Выбился Айлып из ямины и думает: Это что же? Невесту из рук отняли и неизвестно кто! Так как это стыд моей голове. Ни при каких обстоятельствах тому не посещать! Живой не буду, а отыщу ее.

И давай он в том месте, где женщина та сидела, землю копать. Сутки копает, два копает, а толку мало. Силы, вишь, у Айлыпа большое количество, а струменту — нож да шапка. Большое количество ли им сделаешь!

Нужно, — думает, — заметку положить да домой сходить, лопату притащить.

Лишь поразмыслил, а лисичка, которая его в те места завела, тут как тут. Сунулась носом в землю, старушонкой сухонькой встала, да и говорит:

— Эх ты, скороум, скороум! Ты золото добывать собрался али что?

— Нет, — отвечает, — невесту свою найти желаю.

— Невеста твоя, — говорит, — давным-давно на ветхом месте сидит, слезы точит да косу в речке мочит. А коса у нее стала двадцать сажен. Сейчас и тебе не в силу будет ту косу поднять.

— Как же быть, тетушка? — задал вопрос Айлып.

— В далеком прошлом бы, — говорит, — так. Вначале спроси да определи, позже за дело берись. А дело твое будет такое. Ступай ты домой, да и живи так, как до этого жил. В случае если в три года невесту свою Золотой Волос не забудешь, снова за тобой приду. Один побежишь искать — тогда вовсе ее больше не заметишь.

Не привык Айлып так-то ожидать, ему бы схвату да сходу, а ничего не сделаешь — нужно. Пригорюнился и отправился домой.

Ох, лишь и потянулись эти три годочка! Весна придет, и той не рад — скорей бы она проходила. Люди примечать стали: что-то подеялось с нашим Айлыпом, на себя не походит. Родня, та прямо приступает:

Айлып ухватит человек пять подюжее на одну руку, поднимет кверху, покрутит, да и скажет:

— Еще про здоровье спроси — вон за ту горку всех побросаю!

Свою невесту Золотой Волос из головы не производит. Так и стоит она у него перед глазами. Охота хоть сдалека поглядеть на нее, да наказ той старушонки не забывает, не смеет.

Лишь вот в то время, когда третий год отправился, заметил Айлып девчонку одну. Молоденькая девчоночка, из себя чернявенькая и радостная, вот как птичка-синичка. Все бы ей подскакивать да хвостиком помахивать. Эта девчоночка мысли у Айлыпа и перешибла. Заподумывал он: Все, мол, люди в моих-то годах давным-давно семьями обзавелись, а я отыскал невесту, да и ту из рук потерял. Хорошо, что никто об данной не знает: засмеяли бы! Не жениться ли мне на данной чернявенькой? Там-то еще выйдет или нет, а тут калым заплатил — и бери жену. Папа с матерью рады будут ее дать, да и она, по всему видно, плакать не станет.

Поразмыслит так, позже снова свою невесту Золотой Волос отыщет в памяти, лишь уж не по-ветхому. Не столь ее жалко, сколько обидно — из рук вырвали. Запрещено тому попускаться!

Как кончился третий год, заметил Айлып ту лисичку. Стрелу про нее не готовил, а отправился, куда та лисичка повела, лишь дорогу примечать стал: где лесину затешет, где на камне свою тамгу выбьет, где еще какой символ поставит. Пришли к той же речке. Сидит тут женщина, а коса у нее в два раза больше стала. Подошел Айлып, поклонился:

— Здравствуй, невеста моя любезная Золотой Волос!

— Здравствуй, — отвечает, — Айлып! Не кручинься, что коса у меня больше стала. Она большое количество полегчала. Видно, прочно обо мне не забывал. Ежедневно чуяла — легче да легче стает. Напоследок лишь заминка вышла. Помнить ли стал? А то, может, кто другой помешал?

Задаёт вопросы, а сама усмехается, вроде как знает. Айлыпу стыдно вначале сказать-то было, позже решился, начистоту все выложил — на девчонку-де чернявенькую заглядываться стал, жениться поразмыслил.

Золотой Волос на это и говорит:

— Это хорошо, что ты по совести все сказал. Верю тебе. Отправимся поскорее. Может, удастся нам на данный раз в том направлении убежать, где тятенькина сила не возьмет.

Извлёк Айлып косу из речки, намотал на себя, взял у няни-лисички ножницы, и пошли они лесом домой. Дорожка-то у Айлыпа меченая: ходко идут. До ночи шли. Как вовсе мрачно стало, Айлып и говорит:

— Давай полезем на дерево. Может, твоего отца сила не достанет нас с дерева-то.

— Да и то действительно, — отвечает Золотой Волос.

Ну а как двоим на дерево залезать, коли они косой-то, как веревкой, связаны? Золотой Волос и говорит:

— Отстригнуть нужно. Напрасно эту тягость на себе таскаем. Хватит, в случае если до пят хоть покинуть.

Ну Айлыпу жалко.

— Нет, — говорит, — лучше так сохранить. Волосы-то вишь какие конкретно мягкие да узкие! Рукой погладить любо.

Вот размотал с себя Айлып косу. Полезла вначале на дерево Золотой Волос. Ну, дама — непривычное дело: не имеет возможности. Айлып ей так, сяк подсобляет — взлепилась-таки до сучков. Айлып за ней живехонько и косу ее всю с земли поднял.

— Тут и переждем до свету, — говорит Айлып, а сам давай свою невесту косой-то к сучкам припутывать — не упала бы, коли задремать произойдёт. Привязал хорошо, к тому же похвалился:

— Ай-ай, прочно! Сейчас засни немного, а я покараулю. Как свет, так и разбужу.

Золотой Волос, и правильно, скорехонько уснула, да и сам Айлып за-подремывал. Таковой, слышь-ко, сон навалился, никак отогнать не имеет возможности. Глаза протрет, головой повертит, так, сяк поворочается — нет, не имеет возможности тот сон одолеть. Так вот голову-то и клонит. Птица филин у самого дерева вьется, беспокойно кричит: фубу! фубу! — ровно упреждает: берегись, мол.

Лишь Айлыпу хоть бы что — спит себе, похрапывает и сон видит, словно бы подъезжает он к своему кошу, а из коша его супруга Золотой Волос навстречу выходит. И всех-то она краше да милее, а коса у ней так золотой змеей и бежит, словно бы живая.

В самую полночь внезапно сучья затрещали, загорелись. Айлыпа обожгло и на землю скинуло. Видел лишь, что из земли громадное огненное кольцо засверкало, и невеста его Золотой Волос стала как облачко из небольших-небольших золотых искорок. Подлетели искорки к тому кольцу и потухли. Подбежал Айлып: никого, ничего, и потемки снова, хоть глаз выколи. Шарит руками по земле… Ну трава, да камешки, да сор лесной. В одном месте нашарил-таки конец косы. Сажени две, а то и больше. Повеселел немного Айлып: Памятку покинула и символ подала. Возможно, видно, добиться, что не возьмет отцова сила ее косу.

Поразмыслил так, а лисичка уж под ногами потявкивает.

Сунулась носом в землю, встала старушонкой сухонькой, да и говорит:

— Эх ты, Айлып скороумный! Тебе что нужно: косу либо невесту?

— Мне, — отвечает, — невесту мою нужно с золотой косой на двадцать сажен.

— Опоздал, — говорит старушонка, — коса сейчас стала тридцать сажен.

— Это, — отвечает Айлып, — дело второе. Мне бы невесту мою любезную достать.

— Так бы и сказал! Вот тебе мой последний сказ. Ступай домой и ожидай три года. За тобой больше не приду, сам дорогу ищи. Приходи, наблюдай, час в час, не раньше и не позднее. Да покланяйся еще дедку Филину, не прибавит ли тебе ума.

Сказала — и нет ее. Как светло стало, отправился Айлып домой, а сам думает: Про какого именно это она филина сказывала? Мало ли их в лесу! Которому кланяться?

Думал, думал, да и отыскал в памяти. Как на дереве сидел, так вился один у самого носу и все кричал: фубу! фубу! — словно бы упреждал: берегись, мол.

Беспременно про этого сказала, — решил Айлып и воротился к тому месту. Просидел до вечера и давай кричать.

— Дедко Филин! Научи уму-разуму! Укажи дорогу.

Кричал-кричал, никто не отозвался. Лишь Айлып терпеливый стал. Еще сутки переждал — и снова кричит. И на данный раз никто не отозвался. Айлып третий сутки переждал. Вечером лишь крикнул:

А с дерева-то на данный момент:

— Фубу! Тут я. Кому нужно?

Поведал Айлып про свою незадачу, требует пособить, коли возможно, а Филин и говорит:

— Фубу! Тяжело, сынок, тяжело!

— Это, — отвечает Айлып, — не горе, что тяжело. Сколь силы да терпенья хватит, все положу, лишь бы мне невесту мою добыть.

— Фубу! Дорогу скажу. Слушай…

В этот самый момент Филин поведал по порядку:

— Полозу в местных местах громадная сила дана. Он тут всему золоту полный хозяин: у кого желаешь отберет. И может Полоз все место, где золото родится, в свое кольцо взять. Три дня на коне скачи, да и то из этого кольца не уйдешь. Лишь имеется все ж таки в наших краях одно место, где Полозова сила не берет. Нежели со сноровкой, так возможно и с золотом от Полоза уйти. Ну, недешево это стоит, — обратного ходу не будет.

Айлып и давай просить:

— Сделай милость, продемонстрируй это место.

— Продемонстрировать-то, — отвечает, — не смогу, потому глазами с тобой разошлись: днем я не вижу, а ночью тебе не углядеть, куда полечу.

— Как же, — задаёт вопросы, — быть?

Дедко Филин тогда и говорит:

— Приметку надежную скажу. Побегай, погляди по озерам и заметишь — в одном посередке камень тычком стоит, вроде горки. С одной стороны сосны имеется, а с трех голым-голо, как стенки выложены. Вот это место и имеется. Кто с золотом доберется до этого камня, тому движение откроется вниз, под озеро. Тут уж Полозу не взять.

Айлып перевел все это в голове и смекнул — на озеро Иткуль приходится. Был рад, кричит:

Филин свое толмит:

— А ты побегай все-таки, погляди, чтоб оплошки не произошло.

— Хорошо, — говорит, — погляжу.

А Филин напоследок еще добавил:

— Фубу! Про то не забудь: от Полоза уйдешь, обратного ходу не будет.

Поблагодарил Айлып дедку Филина и отправился домой. Вскорости отыскал он то озеро с камнем в середине и сходу смекнул: В сутки до этого места не добежать, беспременно нужно конскую дорогу наладить.

Вот и принялся Айлып дорогу прорубать. Легкое ли дело — одному-то, да по густому лесу на сотню верст с лишком! В то время, когда и вовсе из сил выбьется. Вытащит тогда косу — конец-то ему достался, — взглянет, налюбуется, рукой погладит и ровно силы наберет, да снова за работу. Так у него три-то года незаметно и промелькнули, только-только успел все сготовить.

Час в час пришел Айлып за своей невестой. Извлёк ее косу из речки, намотал на себя, и побежали они бегом по лесу. Добежали до прорубленной дорожки, а там шесть лошадей приготовлено. Сел Айлып на коня, невесту свою посадил на другого, четверку на предлога взял, да и припустили, сколько конской силы хватило. Притомится пара — на другую пересядут да снова гнать. А лисичка вперед. Так и стелет, так и стелет, коней задорит — не догнать-де. К вечеру успели-таки до озера добраться. Айлып сходу на челночок, да и перевез невесту свою с лисичкой к озерному камню. Лишь подплыли — в камне движение открылся; они в том направлении, а сейчас именно и солнышко закатилось.

Ох что лишь тут, сказывают, было! Что лишь было!

Как солнышко село, Полоз все то озеро в три ряда огненными кольцами опоясал. По воде-то во все стороны золотые искры так и побежали. Дочь свою все ж таки вытащить не имел возможности. Филин Полозу вредил. Сел на озерный камень, да и заладил одно:

Прокричит этак три раза, огненные кольца и потускнеют немного, вроде остывать станут. А как разгорятся опять да золотые искры шибко по воде побегут, Филин снова закричит.

Несколько ночь Полоз тут старался. Ну не имел возможности. Сила не взяла.

С той поры на заплесках озера золото и появилось. И все, слышь-ко, чешуйкой да ниточкой, а жужелкой или большим самородком вовсе нет. Откуда ему тут, золоту, быть? Вот и сказывают, что из золотой косы Полозовой дочки натянуло. И большое количество так как золота. Позже, уж на моих памятях, сколько за эти заплески ссор было у башкир с каслинскими заводчиками!

А тот Айлып со своей женой Золотой Волос так под озером и остался. Луга у них там, табуны конские, овечьи. Одним словом, приволье.

И выходит время от времени, сказывают, Золотой Волос на камень. Видали люди. На заре словно бы выйдет и сидит, а коса у ней золотой змеей по камню вьется. Красота словно бы! Ох и красота!

Ну я не видал. Не произошло. Лгать не стану.

В далекие времена это было… Раскалило Солнце землю, дождевые облака к себе забрало. Выгорела степь, пересохли реки и озера. Собрались старики-аксакалы на совет. — Без воды гибнет степь, без степи гибнут отары овец и табуны коней. А Солнце высоко, на облачке сидит, наших слов не слышит, нашего горя не видит.

Вышел вперед егет-молодец:

— Простите за смелость, почтенные, но разрешите и мне, молодому, слово сказать. Большое количество раз я в степи арканом ловил необъезженных кобылиц. Пускай сплетут мне из хвостов жеребят долгий аркан, поймаю я ту тучку, на которой Солнце сидит, все наши обиды выскажу.

Заарканил юный егет тучку, что имеется сил к себе тянет. Низко уже спустилась тучка, и видно: как будто бы на пуховой перине спит-храпит на облачке Солнце. Видно, хороший сон видит — улыбается. Большой золотой самовар рядом стоит, остыл совсем. На подносе расписном золотая чашка-пиала стоит, полным-полнехонька. Кричал, кричал егет — не слышит Солнце, похрапывает во сне. Дернул егет аркан — закачалось облачко, упала с подноса золотая чаша. Дернул егет еще раз — упал на бок самовар, полилась вода на землю. Зазеленела степь. Ковыль седые волосы распустил, трава типчак в рост отправилась. Кроме того перекати-поле ожило. Тонконогие жеребята наперегонки с ветерком пустились. Худые овцы на еду накинулись — жир нагуливают. Радостно стало в степи! В третий раз дернул арканом юный егет — утянул тучку со дремлющим Солнцем за вершину большой Зуртау-горы, привязал веревкой крепко-накрепко. С того времени, говорят, Солнце неизменно за вершину Зуртау-горы на ночь скрывается, на пуховом облачке до утра отдыхает. С того времени, говорят, солнечную чашу-пиалу, что на землю упала, озером Касарги именуют, круглое-де, как чаша.

ТАЙНА ОЗЕРА ИНЫШКО

Озеро Инышко на Южном Урале находится в окружении восьми мелких озер. И, необычное дело, уровень воды в Инышке выше, чем в остальных. Хоть бы лежало оно на горе, а то плещется рядом со своими соседями, и вода в нем выше, чем в других озерах. Старожилы местных мест говорят о таинственном озере Инышко необычные предания. Вот одно из них.

Пришла на Урал весть: появился человек по имени Емельян по прозванию Пугачев, который поднялся на защиту бедного подневольного люда. Заволновались крестьяне, работные люди с фабрик. Люди, изголодавшиеся по счастью, по воле, стали уходить к Пугачеву.

Пугачев появился под стенками крепостей Южного Урала скоро за вестью, которая бежала впереди него. Он сидел на сером коне в красном кафтане, в бобровой шапке с алым верхом. Около шло войско, конные, пешие, на телегах — русские, башкиры, казаки, крестьяне, работные.

Его встречали по-различному. Начальники крепостей заставляли пушкарей палить в него из пушек. Но он брал эти крепости, и население встречало его хлебом-солью.

Крепкую думу задал Пугачев уральским заводчикам. Решили они откупиться от него. Собрали золота две бочки и отправили к нему навстречу со своим человеком.

— Великий правитель, — сказал посланец, валяясь в ногах Пугачева и целуя землю. — Не вели нас казнить, вели миловать. Хозяева фабрик уральских шлют тебе мелкий презент. Не гневись, прими его.

А Пугачев тогда стоял лагерем у озера Инышко. Было озеро в ту пору, как и все озера.

Отпустил Пугачев посланца-заводчика на все четыре стороны и сел на берегу озера. Долго сидел Емельян Пугачев у вод Инышки, позже поднялся, подошел к воде, кликнул к себе верного дружку Хлопушу.

— Вели катить на берег озера те две бочки золота.

Бочки скатили. Стоят его приятели около, и не ведомо им, что задумал атаман. А Пугачев сказал:

— Не золото то, братцы, а слезы народные. Валите бочки в озеро.

И свалили золото — слезы народные в яркое озеро Инышко.

А назавтра Пугачев повел свое войско выручать работный народ на уральских фабриках.

Лишь с той поры глубже стало озеро, поднялась в нем вода. Местные люди пробовали клад Пугачева достать. Вздумали они прорыть канаву и выпустить всю воду из Инышки, чтоб бочки те с золотом оголились. Но нет на дне озера никакого золота. Растворилось оно в воде, по причине того, что золото то из слез народных собрано было. Вот из-за чего всех выше встало озеро Инышко.

У истоков сказочных рек

МАТЬ РОДНИКОВЫХ ВОД

В давние времена в бескрайних степях, на берегу реки, несущей свои воды в далекие страны, жил ветхий Уразбай-хан. Сыновей у него не было, а была лишь дочь — Агидель. Набегали из диких степей на владения Уразбай-хана воины в звериных шкурах, уводили людей в рабство, отбирали коней и баранов. Приходилось браться за оружие. Стоял во главе войска хана храбрый егет. Прозвали его Урал-батыром. В далеком прошлом уже заявил его Уразбай-хан своим наследником и женихом единственной дочери.

Но сосед — обладатель гор Кансыз-хан — все время отправлял своих гонцов и потребовал дать Агидель ему в жены. И любой раз получал отказ.

Затаил Кансыз-хан обиду. Отправил своих воинов с приказом запрудить горные реки: пускай превратится в пустыню земля Уразбай-хана, пускай от жажды погибнет целый скот, пускай погибнут все люди.

Эргономичное время выбрал Кансыз-хан: отряды Урал-батыра отбивали наступление войска сурового Кара-кула.

Хитрые приближенные стали уговаривать Уразбай-хана:

— Дай, великий хан, свою дочь. Войско Кансыз-хана громадно, стрелы их бьют без промаха. Видом они страшны и свирепы. Одежды из волчьих шкур пугают коней. Согласись, умнейший, — лишь так ты спасешь свой народ, и себя, и нас, твоих вернейших слуг.

— Дочь моя Агидель — невеста Урал-батыра. Я все сказал!

Хитрые приближенные одурачили Уразбай-хана, посадили его в темницу, отдали Агидель гонцам Кансыз-хана и сказали:

— Передайте своему повелителю: мы покорны его воле. Да будет так!

Близко расположены сосуды на лице

Возвратился из похода Урал-батыр. Высвободил из темницы Уразбай-хана, наказал неверных прислужников и с мелким отрядом ринулся в погоню. В горном тесном ущелье напали на отряд воины в волчьих шкурах. Перебили всех храбрых джигитов, а раненого Урал-батыра посчитали мертвым.

Лежит Урал-батыр сутки. Лежит другой, лежит третий. Пожалел его хороший Иргаил-карлик, отправил струю живительного воздуха. Открыл глаза Урал-батыр, поднялся на ноги и отправился в горы. Видит — пещера перед ним. Камни самоцветные горят, горный хрусталь переливается огнями, золотые жилки по потолку бегут, пол узорами малахита украшен. На горке бархатных аметистов золотой лук лежит. Рядом — колчан, стрелы в нем с огненными наконечниками. Слышит Урал-батыр голос:

— Помоги, храбрый егет. Я — Мать Родниковых Вод. Заточил меня в подземелье Кансыз-хан, заковал ледяным зеркалом. Возьми колчан с огненными стрелами, возьми лук золотой. Поднимись на Зуртау, выпусти стрелу в ледяное зеркало.

Встал Урал-батыр на вершину горы Зуртау, выпустил огненную стрелу. Разбилось с грохотом ледяное зеркало, гром прокатился по горам, высоко взметнулись водяные столбы.

Затопила вода горные равнины, побежали воины в волчьих шкурах в различные стороны, Кансыз-хана водоворотом закружило. Уже по пояс вода Урал-батыру, а он все стоит и пускает огненные стрелы.

Так погибли Урал-батыр, красивая женщина Агидель и не добрый Кансыз-хан.

Побежали из горного озера реки в различные стороны: на юг — Урал, на запад — Агидель, третья река побежала на север — в океан.

Именуют ее Миасс, Мияс-су. Мать Родниковых Вод.

СЕЛЯМБАЙ И ЕГО БРАТЬЯ

Говорят, в давние предавние времена на месте нашего края совсем пустынно было — ковыль седой да полынь пахучая. Лишь ветер с волками наперегонки бегал да песни завывал.

В местах этих жил человек один, Таганаем его кликали. Троих сыновей имел. Ишимбай, Сарбай и Селямбай — так их кликали.

А было у старика Таганая богатства видимо-невидимо. Камешки дорогие, денежки золотые, бронзовые да серебряные — сундуки полнехонькие в потаенном месте запрятаны. Но больше всего дорожил Таганай саблей своей. Не несложная была сабля — из металла чудесного, булата. Ах и сабля! То молнией сверкнет, то птицей взлетит, то голубым огнем вспыхнет.

Взмахнет Таганай саблей — ковыль голову седую к земле клонит, у недоброго человека душа от страха захолонет. И еще говорили: словно бы кто булат имеет — секретом продолжительной жизни владеет.

Вот и позавидовал этому леший Шурале. Жил он около поганого болотца, хороших людей в трясину заводил, слушал комариное пение, до которого охотником великим был, да все прикидывал, как бы Таганаевым булатом завладеть.

Думал, думал и придумал: старший сын Таганая жадноват, спит и видит добро отцовское за собой.

Вот и подговорил его Шурале:

— Ветхий стал ваш папа. Для чего ему такие сокровища? Поделите с братьями поровну. Я вам место покажу, где сундуки Таганаевы схоронены, а вы мне сабельку его дадите.

Ишимбай дал согласие. Похитил у отца саблю булатную, дал Шурале.

Пошли за богатством. А Сарбай за ними следит.

Открыл Ишимбай сундук отцовский — глаза разбежались.

Ишимбай горстями гребет, халат скинул, камешки дорогие да монеты в узел насыпает.

Тут и Сарбай подскочил:

— Мне половину! — кричит. Также узлы вяжет. Железки различные и те прихватил.

Шурале радуется: сыновей с отцом поссорил.

Да радость не продолжительной была. Таганай именно с охоты возвращался, сердцем чует — неладно. Огрел коня нагайкой, налетел степным беркутом на Шурале. Леший от страха в болотце свое — бултых! Таганай погнался за сыновьями, наказать решил.

А Ишимбаю с узлами бежать тяжело, пот градом льет, камешки дорогие нет-нет, да и выпадут. Где изумруд падет — лес зеленый поднимается, где бирюза — озеро голубое засверкает.

Слышит Ишимбай тёплый топот коня отцовского. Куда деваться? Побросал узлы — на том месте горы выросли. А Ишимбай от стыда через землю провалился. Говорят люди — сейчас находят в земле тёмную кровь Ишимбаеву. Нефтью кличут.

А Сарбай также жадности непомерной был. Бежит, задыхается, а добро из рук не производит. Известно, глупость да жадность — сестры родные. Так в степях зауральских и дух испустил.

Взмахнул Таганай булатом, голубым огнем вспыхнула сабля и пропала. От обиды на неблагодарных сыновей окаменел Таганай, в гору превратился. Да такую высокую, что по ночам луна у него на каменном плече отдыхает. Так и говорят все: Таганай — подставка луны.

А младший, Селямбай?

Остался Селямбай один-одинешенек. Отправился он, куда глаза смотрят. Сутки шел, ночь шел. Остановился на берегу глубокой реки Миасс. Жилье себе выстроил, стал зверя бить, хлеб растить.

Место это бойким выяснилось. Хозяин, Селямбай, приветлив. Потянулись к нему люди.

Старики говорят: оттого, дескать, это место Селябой прозвали, Челябой. А кто и по-своему сказывает…

В седую старину появилась эта сказка. И была она столь древней, что мало кто не забывает ее. А сказка эта о девушке смелой и весьма отважной, красивой женщине Агидели.

В те времена, в то время, когда жила Агидель, не шумели на каменных перекатах среди глыб и утесов воды рек Белой и Юрюзани. Одни только горные шумели родники, да могучие хребты из века в век хранили жёсткое молчание. Не вилась в дремучих лесах тропа, проторенная человеком, а на широкой елани не вился дымок костра. Лишь по утрам в лесах вместе с зарей просыпались птицы, да дремали под коврами трав и цветов степи. И без того шло столетиями…

Говорят, что время не остановить, как бы ни хотелось этого человеку. Бег же времени все обновляет в жизни: на смену лету приходит осень, вечерняя заря уступает место ночи. Всему своя пора.

Пришла своя пора и для Камня-гор. Так раньше назывался наш Урал. Откуда-то издали пришли люди. Не по одному человеку шли они, а словно бы где-то разлилось громадное человеческое море и одна волна докатилась до Каменных гор — до Урала. Кипела и бурлила эта волна, заполняя все на своем пути…

Откуда были эти люди, не поведали нам деды. Да разве вероятно добраться до истоков данной сказочной волны из людских потоков, коли не осталось от них ни седых курганов, ни каменных надгробных плит, ни золотых колец и ожерелий самой узкой работы, какие конкретно находят люди в более поздних кладах. Лишь мечи и стрелы, бронзовые наконечники для копий и горшки из глины и меди находят тут, в этих местах, люди.

Непросто определить и о том, в то время, когда и где появилась сказка об Агидели. Кто помог ей покорить зной, отправленный из пустыни чудищем — драконом, и на века в каждом камне Урала сохранить память о себе? Давайте лучше отыщем в памяти эту сказку, возможно, определим больше.

Словно бы в большой горной стране Сыростана, что лежала в самом сердце Камня-гор, жил когда-то, давным-давно, старик Иремель. Жил он долго. Голова его покрылась сединой, под бременем прожитых лет и забот согнулась его спина, а некогда ботатырская сила покинула старика. Лишь в глазах еще горело пламя могучей силы и таковой людской воли, которая может опрокинуть горы, остановить грозу и разогнать облака. Вселить в людей храбрость и отвагу, покорить непокоренных. И обожать, обожать жизнь, как может обожать ее юный джигит…

И обожал старик Иремель свои горы, а за ними — бескрайние просторы, их таинственную, уходящую к небу степь. Обожал он озера с их глубокой глубиной, тишину лесов и шум родниковой воды. Выпивал старик эту воду, прозрачную, чистую, как девичья слеза… Но больше всего на свете обожал он свою дочь Агидель. Она была для него дороже всего на свете, наиболее ценным родником, глядя на который он черпал свои силы. Она так как была продолжением его рода, его народа.

Мать Агидели погибла в далеком прошлом, и папа один растил свою дочь. Он научил ее храбрости, она росла по силе равной отважному джигиту, по уму не уступающей древним мудрецам. Он научил ее обожать родные горы больше, чем свою жизнь…

Недаром, в то время, когда состязались конники-джигиты в езде на конях либо в беге, Агидель всегда была первой. В то время, когда же планировали аксакалы-мудрецы, Агидель неоднократно помогала им прийти к умному решению и положить конец их спорам.

Одетая зимний период в тулупчик из горностаевых шкурок, в шаровары из шерсти, спряденной умелой ее рукой, и в шапку, отороченную золотистой лисой, Агидель была на диво хороша собой. Оттого все люди наслаждались нежностью ее лица, аналогичного горному цветку, что растет и сейчас в горах Урала. Ее улыбка, яркая и хорошая, была подобна утренней заре, а в глазах ее будто-бы постоянно мерцала капелька росы…

Сердце Агидели не познало еще эйфории любви, не смотря на то, что многие джигиты, не задумываясь, отдали бы жизнь за ее улыбку и любовь.

Вместе с другими девушками она трудилась. Летом работала в поле, пасла скот, доила кобылиц. А какой кумыс получался у нее! Выпьешь пиалу — и голову закружит, запахом трав обдаст. Забьется сердце веселее у человека, и кровь по жилам побежит стремительнее. Зимний период же она пряла, ткала шерсть, шила из медвежьих шкур одежду для джигитов, расшивая ее разноцветными узорами. Одним словом, не обожала Агидель сидеть без дела, трудилась, как и все остальные.

А как, говорят, она пела! Все старики и старая женщина, не только девушки и юноши, приходили слушать, как она поет. В ту пору люди пели по окончании работы, в то время, когда на землю приходила ночь и все кругом засыпало. Дремали и горы. Кроме того вершины сосен и елей не качались. Не пробегал и бурундук, на елях не плакали совы.

Вот и говорится в сказке, что хоть и имеется на свете много-много гор, но таковой тишины, какая не редкость лишь на Урале — в горах, ни при каких обстоятельствах и нигде не услышишь. Послушайте сами. Постойте ночью на одной из гор либо заберитесь на какой-нибудь шихан — почувствуете сами, как около вас разливается тишина. Ни единого шороха, тишина не услышишь. И все это словно бы вследствие того что, в то время, когда пела Агидель, замирали горы, слушая ее…

Так и жила она, как все другие девушки ее племени. Но внезапно замолкли песни Агидели, прекратила она петь оттого, что не до песен стало людям. Примечали люди, что из года в год на горах становилось все жарче. Придет весна — и сходу целый снег словно бы жара слижет. Как будто бы громадное-громадное чудище откуда-то дышало огромной пастью, из которой шел пламя и раскаленные ветры. От зноя изнемогали степь и горы. Три лета подряд стояла жара над хребтами. Пересохли все родники, ушла под землю вода. Начали гореть леса. В полях кроме того полынь пропала. Молили аллаха люди, дабы смилостивился он над народом и отправил дожди, но и он — данный сказочный кумир — был бессилен перед природой.

Говорили кто чего желал. Одни уверяли, что это дракон — Дея — появился в пустыне. Он и напускает жар на горы, хотя завладеть хребтами. Другие уверяли, что это козни аллаха и шайтана. Чего-то не поладили они между собой, а люди вследствие этого страдают. В бешенстве страшны оба и коварны, ожесточённы. Ничего и никого они не щадят. Вздумают — цветущие города засыплют песками, и следа городов не отыщешь. Выпьют всю воду в реках, заметут следы дорог. Погубят караваны верблюдов вместе с путниками, все живое сотрут с лица земли…

И собрались тогда умнейшие аксакалы решать, как быть.

Долго-долго советовались мудрецы, как спасти людей и скот, как отвести беды от народа, преградить дорогу дракону и его знойным ветрам, вырвать из его пасти воду, а за одним и шайтана с аллахом стереть с лица земли. Говорили старики-аксакалы. Безрадосно стоял народ, поникнув головами. Казалось, не было дороги к спасению от жары.

Близко расположены сосуды на лице

И внезапно с кошмы встала старая старая женщина. Она вместе с другими слушала мудрецов.

Сухая, как палка, воткнутая в землю много-много лет назад, старая женщина чуть держалась на ногах. Ее кожа на лице сморщилась, как корочка на паренке, только что вынутой из печки, а практически мертвые глаза ее говорили: Чужой век я уж захватила.

И вот старая женщина заговорила, шамкая губами. Долго и терпеливо слушали мудрецы и народ, пока она сказала. А в то время, когда она беззубым ртом тихо сказала, что спасти народ может лишь тот, у кого имеется крылья, — не осознали ее люди а также мудрецы. Не смотря на то, что знали, что старость редко ошибается и она умна.

И правильно: чем дальше старая женщина сказала, тем больше раскрывалось перед народом тайн гор и седых преданий. Самая же большой секрет, открытая старая женщина в тот ужасный сутки и год для народа, была тайна о копье из хрусталя. Нежели кто его отыщет (а оно скрыто в глубине горных кряжей), то этим копьем возможно пронзить любой камень, гора и целые хребты.

— И потечет тогда из расщелин гор хрустальная живая вода, — шамкала старая женщина. — Лишь живая вода может спасти людей и землю от засухи и смерти. Смерть же несет дракон. Умереть он может лишь от живой воды. Сгинет он — и тогда все опять зацветет. Но может сделать такое лишь тот, кто смел, как редкостная птица — большой орлан, умный, как все мудрецы нашей земли, чистый душой, как только что появившееся дитя. — Так сказала напоследок старая старая женщина. Сказала и умолкла навсегда, дав тайну людям для спасения народа и родной земли…

Замолкла старая женщина, а люди, не сговариваясь, поглядели на Агидель. Любой сердцем осознал, что это может сделать лишь она — Агидель. Осознала и она слова старая женщина. К тому же единый взор народа — большой символ, и не каждый не редкость им отмечен.

без звучно она поклонилась народу и отцу за то, что пал выбор на нее спасти людей от смерти и горя. Недолго мешкала она. Начала собираться в путь. Не привыкать ей было сесть на коня и скакать по нехоженым тропам, видеться со зверем лютым и всяких чудищ увидать.

И в то время, когда наступила ночь, не смотря на то, что не стало от этого прохладней и ночное небо не потушило далеких огненных зарниц и туманов, ползущих по горам и пологом висевших над землей, собрались люди проводить Агидель. А она уж коня за поводок держала. Обняв отца и поклонившись людям, она надела убор воина, отправляемого на ратный подвиг, на тяжёлые дела, села на коня и помчалась в ночь, навстречу… кому — и сама не знала. Вослед ей кричали люди:

Много сменилось дней и ночей, пока женщина не наткнулась на след хрусталя. Большое количество ей довелось встретить диких животных и ужасных чудищ по дороге. Но, говорят, что сердце, данное на подвиг, не опасается самых злых зверей и самых ужасных страшилищ.

Мелкий бурундучок, а силен тем, что знает, как в любую норку возможно убежать. Вот и помог бурундук Агидели, продемонстрировав ей дорогу к хрусталю. Бурундук юркнул в расщелину скалы. Агидель, привязав коня к кедру, бросилась за зверьком, осознав, что не просто зверушка крутилась около нее.

Протиснулась Агидель в расщелину горы и внезапно на большой поляне оказалась. А поляна вся была окружена горами, и не несложными, а были они все из хрусталя. Зажмурилась сначала Агидель, оттого что горы различными огнями отливали… Была тут и тёмная хрустальная гора, и красная, и желтая, но больше всего сияла гора из белого прозрачного хрусталя. На траве у самой горы лежало хрустальное копье, а рядом стояло такое чудище, что Агидель в страхе попятилась назад.

Но сейчас, откуда ни возьмись, появился громадный красивый мужчина лось. Он бросился на чудище и, подняв его на рога, бросил в пропасть.

Подняла Агидель хрустальное копье и увидала, как на том месте, где оно лежало, забил родник… И такая была в нем чистая вода, что ее возможно было принять за капельки ожившего хрусталя…

Взяла женщина копье, напилась живой воды и снова села на коня. И опять в путь пустилась, назад, к людям. Хрустальное копье она держала острием вперед, и перед ним, как старая женщина и сказала, рушились горы, раздвигались скалы…

Снова она много дней и ночей спешила в горах и один раз внезапно за спиной услыхала плеск воды. В эйфории она посмотрела назад и остановилась: за ней, как самая чистая роса, вода бежала. Она пробивалась за Агиделью через горы, то бурля на перекатах, то, успокоившись, бежала тихо-тихо, то, споря с камнями, радостно шумела.

Весело встретили люди Агидель. Новую реку ее именем ярким назвали. И на горе, что Подставкой луны, либо Таганаем, зовется, семь древних мудрецов, одетых в белые одежды, подали Агидели самую громадную приз их племени — редкостной и смелой птицы крыло, громадного орлана… Гору же, на которой Агидель с отцом жила, и сейчас именуют в память об ее отце — Иремелью…

КАК ПОССОРИЛИСЬ ТЕСЬМА С КИОЛИМОЙ

Около самого хребта, на плоскогорье, раскинулось громадное болото. Из него вытекают две мелкие речки — Тесьма и Киолима. Выйдя из одного болота, они, как поссорившиеся, текут в различные стороны. Недаром сложена о них такая легенда.

В далекие времена, в то время, когда на Урале звери редко видели человека, в то время, когда на много верст около не было никаких поселений, на данной горе жили две речки-сестры — Киолима и Тесьма.

Жили они дружно, текли рядом и ни при каких обстоятельствах не ссорились. В ясную погоду улыбались, отражая в себе броские прибрежные цветы и голубое небо. Игрались с каменными россыпями, с разбегу кидались на скалы, падали с них быстро вниз, блеща брызгами на солнце.

Время от времени приходил сюда большой, стройный лось — храбрый и прекрасный вожак.

Он приводил сюда на водопой свое стадо, и тут оно отдыхало. Вожак купался в воде речек-сестер.

Близко расположены сосуды на лице

Но вот полюбила Тесьма красавца лося сильной любовью. И сказала она лосю:

— Обожай меня одну. Не ходи к Киолиме — вода моя мягче и вкуснее. Берега мои прекраснее. В то время, когда тебе придет время вести стадо на север, я скроюсь под землю, и ты проведешь стадо, не замочив копыт.

Увлекла его Тесьма жаркими словами. Показалось вожаку, что и в действительности Киолима — нехорошая речка, и прекратил он водить свое стадо на ее берега.

В то время, когда уводил вожак свое стадо на север, Тесьма ринулась под землю и обнажила свое русло, и все лоси прошли, не замочив копыт, и скрылись в лесу.

В то время, когда ушли лоси, Тесьма решила опять возвратиться на белый свет, в свое русло.

Но не тут-то было. Киолима завалила выход огромной гором. Испугалась Тесьма, начала плакать, куда ни бросится — нигде ходу нет. Попала она навеки в сырую и чёрную подземную колонию.

Стала Тесьма у сестры пощады просить. Год плакала, наконец, разжалобила сестру. Выпустила та ее на белый свет, но через глиняный грунт, за пять верст от своих берегов.

Вышла Тесьма на волю и не радуется: сломала Киолима, сестра-соперница, ее красоту. Берега у нее стали вязкие, болотистые, а воды ее — желтые, нечистые. Разгневалась она и развернула в другую сторону от сестры.

На другой год опять привел вожак свое стадо.

Поглядел он на Тесьму, сходу разлюбил ее и повел лосей прочь. Кликала, приглашала к себе Киолима — но не отправился лось и к Киолиме.

Гордо шел он на восток, не оборачивая головы назад.

С того времени Киолима и Тесьма стали врагами и текут в различные стороны: первая по одному склону, вторая По другому склону Таганая.

Так в поэтической форме растолковывает легенда водораздел в данной горной точке Уральского хребта.

Пути этих речек таковы:

Тесьма впадает около Златоуста в Ай, Ай — в Уфимку, Уфимка — в Белую, Белая — в Каму, Кама — в Волгу, Волга — в Каспийское море.

Кинь в Тесьму кедровую шишку, и, если она по пути нигде не застрянет, уральские воды унесут ее в далекое Каспийское море, в незнакомые, утепленные края.

А Киолима удирает от сестры на север, впадает в Миасс. Миасс — в Исеть, Исеть — в Тобол, Тобол — в Иртыш, Иртыш — в Обь, а Обь несет свои холодные воды в Ледовитый океан.

И возможно, и по сей день упавшая в воды Киолимы другая кедровая шишка вмерзла в льдину и плавает в холодных северных просторах.

Так разошлись пути двух горных речек.

Вот и ночь наступила. Тишина-то какая! Кроме того собаки во дворах прекратили лаять. По всей улице ни огонька: за сутки люди наработались в поле, сейчас дремлют. Под угором озеро плещется. Послушай, как песок шуршит… Вот набежала волна, умыла берег горячей водой и скатилась обратно, в глубь.

Быть может, это озеро через дрему сказку сказывает?

Эвон та-ам, на краю деревни, жил когда-то кузнец Егур. Место, где кузня стояла, уже давно быльем поросло, а худая молва о Егуре еще жива.

Егур был не местный. То ли из лесу пришел, то ли с каменных гор к нам упал. Один раз утром наблюдают мужики, а на угоре кузня стоит. Стенки у кузни саманные, крыша деревом крыта, у дверей — чурбак с наковальней и станок, в коем коней куют. И вдобавок больше диву дались, как заметили кузнеца. Ноги-то у него маленькие да кривые, в дугу гнутые, но руки чуть-чуть не до пят. Этакими ручищами возможно любого быка свалить. Ну и лицом кузнец-то не шибко оптимален: коли приснится, страху натерпишься! Мохнатый, черномазый, вроде целый век неумытый, нечесаный, небритый, нестриженый.

И еще увидели мужики, вроде не по-людски работа у него в кузне идет. Подмастерья нет, никто кузнечные меха не качает, а в горне пламя горит высоко и жарко. Накаленное железо кузнец берет не клещами, а голой рукой. Возьмет из горна, кинет на наковальню и начнет по нему молотками бить: в левой руке — небольшой молоток, в правой руке — кувалда. Небольшой молоток так и прыгает, играется, показывает: тук-тук! тук-тук-тук! Мол, вот тут бей полегче, а тут посильнее! А кувалда следом за ним: бу-ух! бу-ух!

Раза два-три ударит — и поковка готова.

Посудачили мужики между собой: кузня-то для деревни была во-о-о как нужна! Большое количество по хозяйству виделось потребности: то коня подковать, то лемеха к плугу исправить, то чеку к телеге изладить. Всей потребности, наверно, не перечтешь! Так что это хорошо, коли кузнец появился. Сейчас за всякой нуждишкои в другую деревню ездить не станут.

Но хорошо, да не весьма. Кто он таковой, данный кузнец-то? И как произошло, что еще прошлым вечером на угоре только крапива росла, а утром внезапно кузня откуда-то взялась?

Предположительно, не меньше недели прошло, пока мужики к кузнецу попривыкли и начали в кузню захаживать. Тем временем кузнец дом с двумя горницами рядом с кузней поставил, обнес его заборами, притонами, амбарами, и опять-таки никто не видал, кто ему помогал. Камень с гор не возил, сруба из бревен не рубил, а словно бы этакое богатство взял да из кармана вынул.

Позже, мало погодя, стало в деревне неспокойно. Поедет другой мужик в поле на телеге, а обратно пешком идет: ободья на колесах стали ломаться. Вроде едет не круто, внезапно обод с колес слетает, вот тебе и тпру-у-у, дальше на голых-то ступицах не двинешься. И кони стали прихрамывать. Взглянешь коню под копыто, а там гвоздь. На колодцах ведра с цепей стали обрываться. Придет баба за водой, опустит ведро в колодец, там ему и конец.

Собрались мужики, пошумели между собой и решили к Егуру идти. Мол, ты, предположительно, балуешь. До тебя тут было негромко, а как ты объявился, так и пошло все шиворот-навыворот.

Близко расположены сосуды на лице

Егур послушал их, да и говорит:

— Девку Аниску за меня замуж дайте! Не то всю деревню разорю.

Аниска была мирская дочь, без матери, без отца. Ее родители где-то в заводе работали, бунт там подняли, так их царские власти в самую далекую Сибирь упекли. Кто-то из родни привез Аниску в деревню, тут она и прижилась. Выровнялась, выправилась да расцвела — лучше некуда. Ну как глянет, бывало, словно бы огнем опалит. А начнет плясать, так по всей избе каблуками как будто бы серебряные рубли кладет. Да и проворная же была: шить и прясть, ткать, вышивать, кружева плести, сено косить, хлеба убирать. Никто за ней угнаться не имел возможности.

Почесали мужики в затылках. Не дурак, значит, Егур-то, нежели этакую девку «настойчиво попросил». Вот взять бы да всю его кузню по камню раскидать, двор разорить, с ровным полем сровнять. А ну-ка, внезапно беды наживешь? Но и Аниску дать запрещено. Еще зимний период просватана она за своего деревенского парня, за Петрована Антипина. Юноша хоть и не удалой, на большом растоянии в деревне не первый, а вот поди-ко приглянулся Аниске, выпала ему часть, поймал звездочку с неба. У них на осень, по окончании молотьбы, уже и свадьба была назначена.

Отказали Егуру. Злись-де не злись, но по твоей воле сделать не можем.

Егур снова начал донимать: то ветер на гумны напустит, скирды раскидает, то озеро взбаламутит, все сети порвет, рыбу в камыши загонит. Мужики не вытерпели, взялись за колья, окружили кузню: терпеть беду, так уж, на конечный случай, одну!

А Егур снял с горна пламя и навстречу им кинул.

Загорелась трава, по всему угору палы поползли — того и смотри деревня сгорит.

Побросали мужики колья, отступились.

— Хорошо, бери Аниску, коли она согласится.

Пожалела Аниска мужиков, спорить не стала. Лишь сказала Егуру:

— Сперва попытайся вот эту нитку порви, а позже ко мне сватов засылай.

Подала ему нитку, изо льна пряденную, тонко крученную. Не очень сильно громадна в таковой нитке крепость, любой парнишка без натуги порвет, не то что Егур, у которого в ручищах железо гнется.

Намотал Егур нитку на кулаки, рванул, а она, как струна, зазвенела. Он и без того и этак пробовал рвать — нет, не рвется нитка, не берет ее окаянная сила.

Мужики сперва посмеялись, а под конец сами удивились:

— Это что же такое?

— Никакого тут чуда нет, — сказала Аниска. — Посчитайте-ко, сколько рук людских потрудилось, пока нитка к Егуру попала: кто-то пашню пахал, кто-то боронил, кто-то сеял лен, кто-то полол полосу от сорной травы, кто-то лен рвал да на поляну стелил, мочил и сушил, кто-то данный лен на мялке мял, кто-то куделю трепал, от кострики чесал, кто-то прял его и кто-то сучил. Так разве один Егур столько рук одолеет?

Кинул Егур нитку на землю, начал на девку кричать:

— Ты мне за это ответишь! Перейдешь ко мне во двор жить, так ни дня, ни ночи не будешь знать.

Но Аниска снова за свое:

— Ты раньше времени не пугай. В случае если силой не крепок, то, может, умом хитер. Вот попытайся, развяжи узелок. Коли развяжешь, бери замуж, а не сможешь — убирайся из деревни в том направлении, откуда пришел.

Затем взяла она своего дружка Петрована за руку да и привязала себя к нему шелковой ленточкой, закрепила узелком.

Узелок-то совсем простой, потяни за концы, он и распустится. Мужики ахнули: чего же это она, Аниска-то, в своем ли разуме? И Петрован за нее испугался. Но Аниска повела бровью на парня — не мешай-де, одна справлюсь.

Егур, видно, также поразмыслил, что задача мала. Ухмыльнулся в бороду, взялся за узелок. Туда-сюда потянул, сперва осторожно, позже пуще, наконец, напрягся — аж плечи хрустнули. Не поддается! Тогда он озлился, как пес оскалился и давай зубами грызть. А узелок каким был, таким и остался. Притащил Егур из кузни топор, со всего размаху рубанул. И второй, и третий раз рубил Егур, все лезвие зазубрил, до седьмого поту старался, осознал, что ни при каких обстоятельствах не одолеть ему эту мелкую, вроде нехитрую, неприметную штуку — узелок! Коли уж связала им себя женщина, то никто его не развяжет, не разрубит, огнем не сожжёт, водой не разольет!

Кинул Егур топор, и в тот же час же угор опустел: ни кузни, ни дома, ни амбаров не стало. Посмотрели назад мужики — и Егур провалился сквозь землю.

Похвалили они Аниску за то, что себя в обиду не дала, и решили на той же неделе свадьбу сыграть. Сходу и сваты нашлись, и дружки, и посаженные, и шаферы, и кому с глухим возом ехать, и кому молодых на тройке катать. Бабы также мешкать не стали: квашни со сдобным тестом замесили, брагу на сладком сусле завели, пельменей тройных, с луком, с перцем, наделали. Уж коли справлять свадьбу, так дабы на долгое время запомнилась!

Ну, окрутили молодых, отгуляли, сколько положено, и снова за свое мужицкое дело принялись. Начали Егура забывать.

Но Егур им не забыл обиду.

какое количество-то времени погодя стали мужики подмечать: вроде озеро от берегов отступает. Сперва озерца, где бабы белье полощут, обсохли. Позже валуны, что лежали под водой, оголились. А эвон с того, заозерного берега камыши от безводья совсем пожелтели. И шумят, бывало, шумят, как осока болотная на осеннем ветру. Утки дикие, гуси и журавли с гнездовий снялись: негде кормиться стало. А озеро чем дальше, тем больше мелеет. К концу лета совсем высохло. Выйдешь на угор, глянешь: лежит до самой заозерной стороны неживая равнина, вся как корка сухая, в трещинах и коростах. Мужики, дабы путь скоротать, стали в заозерную сторону, на поля, прямиком через озеро ездить.

Да и лето стояло жаркое, не в пример прошлым годам. На небе ни одного облачка, дабы хоть от солнышка ненадолго укрыться. На землю, как на сковородку тёплую, голой пяткой не ступить. Травы на полях пожухли, и хлеба раньше срока на колос пошли. Им бы еще расти да зеленеть, а они без влаги-то захирели.

Затужили в деревне мужики. Собрались на сборне, давай судить-рядить. Тут выискался один старик, Дормидонт Тюрик, и сказал, словно бы озеро не высохло, а Егур его под землю спустил. Мужики, было, не поверили Дормидонту: мол, знаем мы тебя, приврать ты горазд, не мели-ка напрасно языком. Но старик повел их всех на заозерную сторону и велел землю слушать. Приложился один мужик к земле и говорит:

— Правду бает Дормидонт! Гудет там что-то, предположительно, озеро шумит.

И лишь он это вымолвил, как из камышей Егур выбежал, загыкал, загоготал. Позже внезапно там, где Егур-то стоял, ударила вода, столбом до неба встала, взыграла на солнышке радугой. Опоздали мужики глаза протереть, как вот уж снова перед ними одно только голое озерное дно, сухие камыши.

Ну по окончании того отрядили они самых крепких парней, наказали от края до края камыши обшарить. Не найдется ли, мол, то место, где Егур воду под землю спустил?

Запаслись юноши топорами, лопатами, на 7 дней хлеба набрали, в берестяные туески сметаны налили да и отправились. Долго их не было. Но как припасы-то кончились и натощак лазать по камышам стало невмоготу, ни с чем возвратились.

Тогда Аниска сказала Петровану:

— Отправься-ка теперича ты, послужи народу. Люди для нас с тобой большое количество хороша сделали. Да так как и Егур-то лютует, наверно, вследствие того что я ему в руки не далась.

А Петровану при такой-то жене уж шибко сподручно и хорошо дома жилось, идти куда-то в лес, в камыши стало неохота. Он и начал вилять: то вроде ему недосуг, то в пояснице что-то стреляет. Все-таки Аниска собрала его в путь-дорогу, положила в котомку пшеничный калач и вытолкала за ворота. За добро и платят добром, а не лыком.

Выбрался Петрован за поскотину, приглядел местечко под черемуховым кустом и выспался за троих. Побоялся на большом растоянии в камыши и в леса забираться. Все равно ищи не ищи, а куда Егур озеро запрятал, никак не сыщешь.

Лишь, слышь, Аниска-то не из тех была, коих возможно около пальца обвести. Опоздал Петрован порог в своей избе переступить, как Аниска разгадала, где он два дня время проводил. Переместила брови, посуровела, слушать его не стала, а собрала свои пожитки и со двора долой.

— Живи, как желаешь! Отправлюсь сама с Егуром управлюсь!

Уж вечерело, в то время, когда остановилась она отдохнуть. Внизу под угором лежало тёмное озерное дно, как сковородка на жару прокаленная, а справа — урочище: чернотал да сухие кочки! Чуть этак поодаль, около чернотала, береза сухостойная, без единого листочка. Как-то в грозу попала в нее молния, сломила вершину, и с того времени береза оскудела, стала мохом и трутом обрастать, трухлявиться да дуплиться. В иное время Аниска прошла бы мимо, по причине того, что гиблых деревьев в лесах полно, но тут вроде поблазнило ей: шевелится кто-то в дупле! Позже оттуда, из дупла-то, уставилась на нее мохнатая рожа. Егур! Видно, учуял, как Аниска по угору ходит, так и вылез взглянуть. Был рад:

— Гы! Гы! Вот теперича я с тобой посчитаюсь. Вынужу тебя по урочищу поплясать, голыми коленками по кочкам поползать да своей кровушкой комаров покормить.

У Аниски по коже-то холод пробежал, а все ж таки она виду не продемонстрировала.

— Может, и попляшу, — говорит, — но пока не об этом обращение. Скажи прежде, куда ты озеро запрятал?

Егур снова загыгыкал:

— Где стоишь — там оно, под тобой, на десять замков закрыто. В том направлении, к озеру-то, через это дупло попадешь, а оттуда не выйдешь. Никто замки не откроет.

Пока Егур грозился да хвастался, Аниска косу свою обрезала, свила из нее веревку, а позже ухватила Егура за бороду, выдернула его из дупла, оседлала и спутала веревкой-то по рукам и ногам, как ветхого мерина.

— Вот, — говорит, — сам сперва по урочищу попрыгай да не вздумай к нам в деревню вертаться, не то привяжу в огороде к пряслу — ворон пугать!

Позже Аниска время терять не стала. По дуплу-то спустилась под землю, мало-помалу притерпелась к темноте и увидела: впереди вроде огоньки горят. То вспыхнут, то погаснут. В действительности выяснилось, вовсе это не огоньки, а камни всякие, самоцветы. Еще дальше, в расщелинах, вода шумит, мечется, пенится, а прорваться наружу не имеет возможности: расщелины замками закрыты накрепко. Любой замок сделан на особицу: один отомкнешь, над другим призадумаешься!

Ну, слышь, напрасно сказать не стану, я там не бывал, замков не видал, и как их открывала Аниска, никто не ведает. Одно доподлинно знаю: она их разгадала, тайные пружины разыскала.

Лето и осень прошли, позже зимние метели кончились, уж и ручьи отжурчали, как внезапно хлынула из-под угора вода, затопила камыши, старицы и плеснулась эвон у тех дальних берегов.

Долго ожидали мужики, не будет ли Аниска, не выйдет ли из-под угора… Нет, не возвратилась она в деревню! Ходили слухи, словно бы выпустила она озеро из-под земли, а сама куда-то в фабрики ушла, где прежде ее родители жили. Иные говорили, словно бы встречали в урочище старая женщина седую, похожую на Аниску. Стережет она ключ, родничок прохладный, что и по сей день еще течет под угором и питает озеро чистой водой.

Родник, через который Аниска из-под земли воду выпустила, так позже и остался. А озеро-то! Послушай-ка: плещется оно в песчаных берегах! Вот снова набежала волна, умыла берег и скатилась обратно, в глубь.

Уральской души самоцветы

ВЕТХИХ ГОР ПОДАРЕНЬЕ

Это так как не скоро разберешь, где старое кончается, где новое начинается. Иное словно бы день назад делано, а думка от дедов-прадедов пришла. Не поделишь концы-то. Сравнительно не так давно вон у нас на заводе случай вышел. Стали наши заводские готовить оружие в качестве подарка первому человеку нашей земли. Всяк, ясно, старался придумать как возможно лучше. Без спору не обошлось. В итоге, придумали такое, что всем по душе пришлось и совсем за новое показалось. Ветхий мастер, в то время, когда ему сказали: форма такая, разделка полосы этакая, узор таковой, — похвалил выдумку а позже и говорит:

— В случае если эту ниточку до конца размотать, так, пожалуй, дойдешь до ветхого сказа. Не знаю лишь, башкирский он либо русский.

По нашим местам в этом деле — и правильно — смешицы большое количество. Не редкость, что в русской семье поминают бабку Фатиму, а в башкирской, смотришь, какая-нибудь наша Маша-Наташа затесалась. Известно, с давних годов башкиры с русскими при одном деле на фабриках стояли, на рудниках да на приисках рядом колотились. При таком положении немудрено, что люди и песней, и сказкой, да и кровями перепутались. Не сходу разберешь, что откуда пришло. Привычны у нас к этому. Никто за диво не считает. А про сказ стали спрашивать. Ветхий мастер отказываться не стал.

— Было, — говорит, — еще в те годы, как я вовсе молодым парнишкой на завод поступил. С полсотни годов с той поры прошло.

В цеху, где оружие отделывали да украшали, произошла нежданная остановка. Позолотчики оплошали: до того напустили своих едучих зеленых паров, что всем пришлось на улицу выбежать. Ну, прокашлялись, прочихались и пристроились передохнуть немного. Кто цыгарку себе свернул на тройной заряд, кто трубку набил с вершиной, а кто и просто разохотился на светло синий денек поглядеть. Уселись, как пришлось, и завели разговор. Рисовщик тогда у нас был. Перфишей кликали. По мастерству из средненьких, а тёплый и на чужую провинку больше всех пышкал. Такое ему и прозванье было — Перфиша Пышкало. Он, не забываю, и начал разговор. Вначале на позолотчиков принялся ворчать, да видит — остальные помалкивают, потому всяк про себя думает: с кем ошибки не случается. Перфиша чует — не в лад пошло, и переменил разговор, давай ругать эфиопского царя:

— Такой-сякой! И штаны-то, сказывают, в его державе носить не обучились, а мы из-за него задыхайся.

Другие урезонивали Перфишу:

— Не наше дело разбирать, какой он царь. Заказ кабинетский, первостатейный, и должны мы выполнить его по совести, чтоб не стыдно было наше заводское клеймо поставить.

Перфиша все-таки не унимается.

— Стараемся, как для понимающего какого именно, а что он знает, твой эфиопский царь? Наляпать попестрее да поглазастее — ему в самый раз, и нам хлопот меньше.

Тут кто-то из молодых начал рассказывать про Эфиопию. Сторона, мол, жаркая и не весьма чтоб грамотная, а себя утратить не хочет. На нее другие, больно грамотные, в далеком прошлом зубы точат, а она не поддается. И царь у них, по-тамошнему негус, в том деле заодно с народом. А веры они, эти эфиопы, нашей же, русской. Потому, видно, и придумали кабинетские презент в Эфиопию отправить.

С этого думки у людей и пошли по другим дорожкам. Всем словно бы радостнее стало. По-хорошему заговорили об эфиопах:

— Настоящий народ, коли себя отстоять может. А что одежда по-другому против нашего, так это пустяк. Не по штанам человеку честь.

Перфиша видит — разговор вовсе не в ту сторону отправился, захотел поправиться да и ляпнул:

— Коли так, то нужно бы этому царю не клинок сделать, а шашку, на манер той, какая, сказывают, у Салавата была.

Тут Митрич, самый известный по тем годам мастер, кроме того руками замахал:

— Что ты, Перфиша, этакое, не поразмыслив, говоришь. Деды-то наши, поди, не на царя ту шашку задумали.

Наш брат — юные, кто про эту штуку не слыхал, — начали просить:

— Поведай, дед Митрич! А старик и не отговаривался:

— Из-за чего не поведать, в случае если досуг выдался. Также так как сказы не напрасно придуманы. Иные — в покор, иные — в наученье, а имеется и такие, что вместо фонарика впереди. Вот слушайте.

Вначале в том сказе о Салавате говорится, что за человек был. Лишь по нашим местам об этом говорить нет необходимости, потому как про такое все знают. Тот самый Салават, который у башкир на самой большой славе из всех старинных вожаков. При Пугачеве громадную силу имел. Прямо сказать, правая рука. По письменности, сказывают, Салавата казнили царицыны прислужники, лишь башкиры этому не верят. Говорят, что Салават на Таганай ушел, а оттуда на Луну перебрался. Так вот, с этим Салаватом таковой случай вышел.

Едет он раз близко местных мест со своим войском. Дорога по ложку пришлась. Место узкое. Больше четырех конников в ряд не войдет. Салават по своему обычаю впереди. Внезапно на повороте выскочил вершник. В башкирских ичигах, в бешмете, а шапка русская — с высоким бараньим околышем, с суконным верхом. И обличьем данный человек на русскую стать — с кудрявой бородой широкого окладу. В немолодых годах: седины в бороде большое количество. Конек под ним соловенький не больно велик, да самых высоких статей: глаз тёплый, навес, другими словами грива, челка и хвост, — загляденье, а ножки подсушены, стрункой. Тронь для того чтобы, мелькнет — и не заметишь.

Башкиры — конники врожденные. При встрече вначале лошадь осмотрят, позже на человека взглянут. Все, кому видно было, и уставились на этого конька, и Салават также. Никто не поразмыслил, откуда вершник появился, и нет ли тут чего остерегаться. У каждого одно на уме: для того чтобы бы конька залучить. Иные за арканы взялись. Не обернется ли дело так, чтоб захватом добыть. Все наблюдают на Салавата, что он скажет, а тот и сам на конька загляделся. Под Салаватом, само собой разумеется, конь хороший был. Богатырский вороной жеребец, а соловенький все-таки еще краше показался. Закричал Салават:

— Эй, бабай, давай коням мену делать.

Вершник взглянул этак усмешливо и говорит:

— Нет, батырь Салават, не за этим я к тебе отправлен. Подаренье ветхих гор привез. Шашку.

— На что мне шашка, в то время, когда у меня надежная сабля имеется? Вот смотри.

Выхватил саблю из ножен и показывает. Сабля, и точно, редкостного булату и богато украшена. На крыже и головке дорогие камни, а по всей полосе золотая насечка кудрявого узора. Ножны так и блещут золотом да дорогими каменьями.

— Лучше не отыщешь! — похвалился Салават. — Сам батька правитель пожаловал. Ни за что с ней не расстанусь!

Вершник снова улыбнулся:

— В далеком прошлом ли ты, батырь, считал своего вороного первым конем, а сейчас говоришь мне: давай меняться. Как бы и с шашкой того не произошло. Батька Омельян, само собой разумеется, большой человек, и сабля его дорого стоит, а все-таки не равняться ей с подареньем ветхих гор. Принимай!

Подъехал к Салавату, снял по русскому обычаю шапку, а с коня не слез и подает шашку. Пошире она сабли, с пологим выгибом, в гладких ножнах. На них узор серебряный заподлицо вделан, как запрятан. Казового словно бы ничего нет, а тянет к себе шашка. Сунул Салават свою саблю в ножны, принял шашку и чует — не легонькая, именно по руке. Вытащил из ножен — обомлел: там, в полосе молнии сбились, вот-вот разлетятся. Махнул — молнии посыпались, а шашка целехонька.

— А ну, на крепость! — кричит Салават. Подлетел к большой сосне, а они так как у нас, сами понимаете, какие конкретно по горам растут. Как камень, в воде тонут. Рубанул Салават с налету во всю силу и думает: взгляну, какую зарубку покинет, если не переломится. Шашка прошла сосну, как прутик какой. Повалилась сосна, чуть Салавата с конем не пришибла. Вершник приезжий тогда и задаёт вопросы:

— Разумеешь, батырь Салават?

— Разумею, — отвечает. — Другой таковой шашки на свете быть не имеет возможности. Из своих рук никогда не выпущу.

— Не спеши со словами, Салават, — ответил приезжий, — вначале наказ выслушай!

— Какой еще наказ! — загорячился Салават. — Сказал — не выпущу из своих рук, пока жив! Тут и наказ целый!

— Этого, — отвечает, — и я тебе хочу, да не в моих силах то сделать. Шашка, сам видишь, не несложная. По-хорошему-то ее нужно бы батьке Омельяну, как первому вожаку, да жил он всякова-то: в его руках шашка силу утратит. Ты юный, корыстью тебя никто не укорил, тебе и отправили, но в небольшой дар. Знаешь, как при русских свадьбах не редкость. На посыл жениха невеста со сватом отправляет вначале небольшой дар. Он, может, и самый дорогой да посылается не навовсе, а вроде как для проверки. Невеста вольна во всякое время взять небольшой дар обратно. Так ты и знай! Будет эта шашка твоей, пока ничем худым и корыстным себя не запятнал. В случае если в том удержишься, тебе эту шашку, может, и в большой дар дадут — навсегда другими словами.

— А как это определить? — задаёт вопросы Салават.

— Об этом не волнуйся. Явственно будет продемонстрировано, а как — того не ведаю.

На Салавата тут раздумье отыскало:

— Что будет, в случае если со мной ошибка произойдёт?

— Шашка силу утратит и на целый твой народ беду приведет, если не вернешь шашку в гору.

— Как тебя отыскать? — задаёт вопросы Салават.

— Меня больше не заметишь, а должен ты отыскать женщину, чтоб она жизни своей не пожалела, в гору с шашкой отправилась. Там шашка снова свою силу возьмёт. И опять ее вынесут из горы. Не знаю лишь, в то время, когда это будет и кому шашка дастся.

Выслушал Салават и говорит:

— Осознал, бабай, твое слово. Попытаюсь не ослабить силу шашки, а произойдёт беда, выполню второй твой наказ. Одно скажи, возможно ли с шашкой отправить в гору свою жену?

— Это, — отвечает, — возможно, только бы по хорошей воле отправилась.

— В том не сомневайся: каждая из моих жен с удовольствием отправится, коли надобность произойдёт.

Вершник еще напомнил:

— Коли на себя потянешь, утратит шашка силу, а вдруг будешь заботиться обо всем народе, без различья роду-племени, родных-привычных, никто против тебя не устоит в сражении.

На том и кончили разговор. Тут приезжий взглянуть на арканников, кои с его коня глаз не сводили, улыбнулся и говорит:

— Ну что ж, играться, так играться! За тем вон выступом еланка откроется, там и сделаем байгу. Кто заарканит моего Соловка, тот и владей им без помехи. Не удастся заарканить, также польза: в головах посветлеет.

Все, кто арканы наготовил, рады-радехоньки: из-за чего счастья не попытать. Быстро вперед вылетели. Отъехали самую малость, там, правильно, в горах широкая еланка открылась. Вершник подался шагов на дюжина вперед, поставил коня поперек дороги, продемонстрировал рукой на гору и говорит:

— В том направлении скакать буду, а уговор таковой: рукой махну — ловите!

Кто со стороны на это смотрел, те дивятся, из-за чего мало забегу взял, для чего коня поперек дороги поставил, как специально подогнал, чтоб заарканить легче было. В арканниках-то один мастер этого дела считался. Мужичина громадный, и лошадка у него как придумана для таковой штуки: на продолжительный гон терпелива и на крутую наддачу талантливая. Все и думают: обязательно Фаглазам конька заарканит. Тут вершник сказал своему Соловку негромкое слово, махнул рукой, и на глазах у всех как марево пролетело. Стали позже искать, куда вершник подевался. Доехали до того камня, на какой он показывал, и видят: на светло синий камне золотыми искриночками обозначено, словно бы тут вершник на коне проехал. На арканников накинулись, как они посмели затеять охоту на для того чтобы посланца. Самого Салавата окружили, давай спрашивать, о чем приезжий сказал. Салават поведал без утайки, а ему наказывают:

— Смотри, батырь, чтоб такая шашка силу не утратила. О себе не думай, о народе заботься. Родне поблажки не давай, в племенах различья не делай.

Салават уверил: так и будет. И правильно, продолжительное время свое слово твердо держал, и гор подаренье служило Салавату так, что никакая сила против него устоять не имела возможности. Ну все-таки промахнулся. Родня с толку сбила. В роду-то у Салавата все-таки громадные земли были, а заводчик Твердышев насильством тут завод поставил к тому же две деревни населил пригнанными крестьянами, чтоб дрова рубили, уголь жгли и все такое для завода делали. Родня и начала подбивать Салавата: сгони завод и деревни с наших земель. Захватом, поди-ка, эта земля Твердышевым взята. Верно сделаешь, коли его сгонишь. Салават вначале остерегался. Два раза побывал в заводе и сёлах и оба раза с какой-то девушкой разговор имел. Тут родня и встала. Ты, мол, в неверную сторону отправился, от родных отмахнулся, а жены завыли: Променял нас на русскую девку. Не устоял Салават, сделал набег со своей родней на завод и деревни.

— Убирайтесь, — кричит, — откуда пришли!

Люди ему растолковывают, — не своей волей пришли, а родня и слушать таковой разговор не дает. Кончилось тем, что завод и обе деревни сожгли, а народ разогнали. С той поры шашка у Салавата и прекратила молнии пускать. В войске сходу об этом определили. Да и как не определить, коли Салават два раза раненым оказался, а раньше для того чтобы с ним не бывало. Тут и все дело Пугачева покачнулось и под гору пошло. Со всех сторон теснят его царицыны войска. Тогда Салават собрал остатки своих верных войсковых людей, захватил своих жен и прямо к Таганаю. Подошел к горе, снял с себя шашку, подал жене и говорит:

— Возьми, Фарида, эту шашку и ступай в гору, а я на вершину встану. В то время, когда шашка прошлую силу возьмёт, вынесешь ее из горы, и я к тебе спущусь.

Фарида давай отнекиваться: не привычна к потемкам, опасаюсь одна, тоскливо там. Салават рассердился, говорит другой жене:

Эта также отговорку отыскала:

— Фарида у тебя любимая супруга. Ее первую отправил. Пускай она и несет шашку.

У Салавата и руки опустились, потому — не забывает — нужно, чтоб своей волей отправилась, а то гора не разрешит войти. Как быть? Аксакалы войсковые, да и все конники забеспокоились, принялись уговаривать дам:

— Неуж вы такие бесчувственные? Всему народу беда угрожает, а они перекоряются. Которая отправится, хорошую память о себе в народе покинет, а не отправится — все равно и нам и вам не житье.

Бабенки, видно, вовсе набалованные. Одно понимали, как бы радостно да богато пожить. Заголосили на всю округу, а перекоряться меж собой не забыли.

— Не на то меня замуж отдавали, дабы в гору загонять. Пускай Нафиса идет. С хромой-то ногой ей сподручнее в горе сидеть.

Другая это же выпевает, а под конец кричит:

— Фаридке, с ее-то рожей, лишь в потемках и место. Самое ей подходящее в гору спрятаться!

Одним словом, слушать тошно и конца не видно. Лишь внезапно объявилась женщина из разоренной деревни. Та самая, с коей Салават два раза говорил. Взглянула строго и говорит Салавату:

— Прогони бабенок! Разве это батырю жены! И родню твою также. Покинь одних верных людей, с коими по всей правде за народ сражался. Тогда поболтаем.

Салават видит — неспроста пришла. Велел сделать, как она сказала. Конники враз налетели, давай родню выгонять, а женешки сами убежали, были рады, что в гору не идти. Как бабьего визгу-причету не стало, женщина и говорит:

— Пришла я, батырь Салават, своей волей. Не жалею своей жизни, чтоб тебе пособить и народ из беды вызволить. О шашке, что у тебя в руке, мне очень многое ведомо. Веришь ли ты мне?

— Верю, — отвечает Салават.

— А веришь, так подавай подаренье ветхих гор.

Поглядел Салават на своих верных конников. Те головами символ подают: дай шашку, не сомневайся. Поклонился Салават низким поклоном, поднял голову — и видит: женщина в другом наряде оказалась. До того была в худеньком платьишке, в обутках, в полинялом платчишке, а тут на ней богатый сарафан рудяного цвету с серебряными травами да позументом, на ногах башкирские башмаки узорного сафьяну, на голове девичий козырек горит дорогими камнями, а монисто башкирское. Самое богатое, из одних золотых. Как прогрелось на груди. Так от него теплом да лаской и отдает.

Вот она невеста. За своим малым даром пришла, — поразмыслил Салават. Подал шашку. Приняла женщина обеими руками, держит перед собой, как на подносе, и улыбается:

Салават растолковывает: желал, мол, определить, верят ли тебе мои конники, а женщина набралась воздуха:

— Эх, Салават, Салават! Кабы ты неизменно на народ оглядывался! Не слушал бы родню да жен своих. Каких лишь и выбрал. Обнять тебя желала на прощанье, да не могу сейчас, как на них поглядела. Так уж, видно, разойдемся: я в гору, ты на гору. По времени и мне придется на вершине быть.

— Свидимся, значит, — был рад Салават.

— Нет, батырь Салават, больше не свидимся, и это ветхих гор подаренье тебе в руке не держать. На того оно ковано, кто ни при каких обстоятельствах ничем своим не заслонил народного.

— В то время, когда же, — задаёт вопросы Салават, — на горе покажешься?

— Это, — отвечает, — мне неизвестно. Знаю лишь, что буду на вершине, в то время, когда от всех наших гор и от других также огненные стрелы в небо отправятся. Над самым громадным нашим городом те стрелы сойдутся в круг, а в кругу будет огненными буквами написано имя того, кому ветхих гор подаренье навеки досталось.

Сказала так, повернулась и отправилась к каменному выступу горы. Идет, не спешит, тёмной косой в алых лентах чуть покачивает, а шашку несет на вытянутых руках, словно бы на подносе. И негромко стало. Народу все-таки большое количество, а все как замерли, кроме того уздечка не звякнет.

Подошла женщина к камню, посмотрела назад через плечо и тихо молвила: Прощай, Салават! Прощай, мой батырь! Позже выхватила шашку из ножен, словно бы в далеком прошлом к этому привычна, и рубанула перед камнем два раза на косой крест. По камню молнии заполыхали, наблюдать людям не в силу, а как промигались, никого перед камнем не выяснилось. Подбежал Салават и другие к тому месту и видят — по светло синий камню золотыми искриночками обозначено, как дама прошла.

Поведал это Митрич и задаёт вопросы:

— Осознали, детушки, на кого наши деды свое самое дорогое заветили?

— Осознали, — отвечаем, — дед Митрич, осознали.

— А коли осознали, — говорит, — так сами сиднями не сидите. Всяк старайся тому делу пособлять, дабы дедовская думка поскорей явью стала.

— Он, видишь, Митрич-то наш, из таких был, — пояснил рассказчик, — в неспокойных считался, руководству не угоден. При последнем управляющем его вовсе из заводу вытолкнули. Не поглядели, что мастер высокой статьи. Да и то сказать, он штуку подстроил такую, что руководству пришлось в затылках скрести: как не доглядели. Ну, это в сторону пошло. Говорить долго. — Позже, помолчав мало, сказал:

— А по поводу того, дабы пособлять, это было. На моих памятях много наших заводских в конники и войсковые люди того дела ушли, а позже, как свету прибавилось, и всем народом трудились. И вот дождались. Кто и сам не видел, а знает, в то время, когда над нашим самым громадным городом огненные стрелы в круг сошлись. И каждый видит в этом круге имя того, кто продемонстрировал народу его полную силу, всех врагов разбил и славу народную на самую высокую вершину вывел.

Говорят, в Кыштыме эта каша заварилась. Долго, долго кипела она, оттого что не несложная была, из пшена либо гречихи, а на человеческих муках и бедах замешанная. Все в ней было: яркая любовь, верность, неприязнь, зависть, бескорыстие одних, жадность других. Одним словом, было в ней все то, что кому жить оказывает помощь, а кому все сердце дотла сжигает…

Заварилась эта каша не из-за несложного люда, а из-за прихоти барской. И какие конкретно лишь ветры ни дули на эту кашу, но не смогли остудить. Значит, на громадном жару человеческих страстей она закипела.

Жила, росла у отца с матерью дочь — красота ненаглядная. Акулей ее кликали. На целый завод славилась. Родители у нее были вовсе не знатного рода. Да и откуда было взяться у нас знатным родам? При господах в те поры жили. Была эта женщина таковой, о которых тогда говорили: про них сказки говорят и песни поют.

Много таких, как Акуля, по фабрикам и по куреням таилось в те годы. Недаром издали, через болота и леса, торговцы сватов на Камень отправляли. Другой несколько год ожидал, как подрастет да всей красотой земли таковой самоцвет нальется. Прятали эти самоцветы по фабрикам те, кто похитрей был. В ту пору-каждый свою выгоду выполнял. Это, само собой разумеется, кто богатеньким был. А кто брал эту красоту людскую, снова же свою выгоду выполнял, дабы ему позавидовали: вот, дескать, какую наш торговец жену отхватил, покупочку сделал. Степенна, умна и собой хороша. Громадная красота.

Действительно, красота красоте рознь не редкость. Одна та, что снаружи сверкает, а другая изнутри светится. Акуля же всем брала. И лицом белым и чистым, и хорошей улыбкой, но больше всего взором приветливым. Бывало, как поглядит — как будто бы все горести и невзгоды с человека снимет. Покойней его сердце забьется.

Как мы знаем, что значит покой в жизни человека. Не безделье, а душевный покой. Действительно, и покой в понятиях людских различный не редкость. Один его видит в работе, другой — в песне, третий — в пути, а четвертый — на печи. И вдобавок про покой говорится, что у малого дитя самая радостная пора, в то время, когда он на груди у матери спит. У девушки с юношей — в то время, когда они, в первый раз взявшись за руки, отправятся. А у ветхого деда нет радостнее поры, в то время, когда нет ничего, что тревожит его сердце.

Вот потому и говорили в старину, что наивернейшее средство от недугов — покой. И все это говорилось вследствие того что недоступен он был людям в те годы. Жизнь тех, кто лес рубил, чугун плавил, фабрики ставил, не им принадлежала, а господам и их семейству. Как желали, так и измывались они над работными людьми. Где уж тут быть покою! Хоть бы до полувека дотянуть и под плеть не угодить…

Ну вот значит. Жила Акуля с отцом и с матерью в самом Кыштыме. Папа работал в заводе, а мать, как надеялось, домашность вела. Растила детей, а в лето и осеннею иногда со всеми заводскими женками в лесу веники березовые вязала да хмель собирала.

Великое множество в те ветхие годы росло хмеля по горам и лесам. Отправишься, бывало, в лес — не продерешься. Недаром наши уральские леса дремучими именовали. В то время, когда поспевал хмель, всеми фабриками женки выходили в Урал, в горы. Ходили собирать хмель и девки. Вот где веселье было! По неделям в лесу жили.

Когда, бывало, забрезжит восход солнца и птицы запоют, выходили все из балаганов. Девушки хмель рвали, а дети за ними с корзинами шли. Больше все по медвежьим тропам ходили, легче было пробраться, да и хмель по краям легче рвать.

Рвут, бывало, девушки хмель, а сами душу отводят — песни поют. То проголосную заведут, то удалую — в голосов двадцать грянут. На большом растоянии в горах отдавало. А в то время, когда в лесу темнело, с ближних куреней и томилок по окончании работы приходили юноши. Разводили костры, появлялись самоделки-дудки, то бубен, то скрипка, и до зари тогда песни будили горы…

Ох уж данный хмель! Это тебе не сон-трава. Большое количество поколений на фабриках Урала эта цепная трава породнила. Ну а кое-кого и разлучила. Многих же жить научила. Всякое бывало. На кругу, к тому же при песнях, человеческий темперамент пуще раскрывался. Это тебе не посиделки в душной избе, а в лесу, в то время, когда над головой небо в звездах, а под ногами немятая трава, светло синий хребты и дали неоглядные… В такое время звонче песня, жарче и пламенней любовь.

Ходила и Акуля хмель рвать. Лишь горе было ей — песни не умела петь. Затянут подружки песню, а она молчком идет. Сначала обижались девушки на нее, гордой считали. Ну а в то время, когда выяснили, что не в том направлении ее песня тянет, шутили и смеялись.

— Спой, Акуля, песенку про дудочку берестяну, — скажут ей подружки, а она отшучивалась лишь.

Но в случае если нужно было подружке совет дать в нелегкой девичьей судьбе, Акуля была первой. Многим девушкам она совет дала, и таковой, что те в лесу, во хмелю и в различных бедах головы не утратили. Неизменно спокойная, приветливая, обожала Акуля на людях жить. Крепкого словца парней не чуралась, но вела себя среди них строго. Вот потому и была у всех на примете, не смотря на то, что примерной и не старалась быть, не ужималась, а радовалась и жила, как и все. Да и на покосе ее литовка словно бы пела. В любой работе не скучали ее руки. Свое дело не забывала сделать и на чужой двор успевала сбегать, где беда случалась либо хворь соседку одолевала. Другой девчонке и слова не скажи: сходу огрызнется, к тому же таковой туман напустит, что не рад будешь, что и связался. Говорили старики: Акуля же кого нормально урезонит, над кем посмеется не в серьез и без того, что человек сам осознает, в случае если ошибался. Одним словом, добивалась Акуля своего, нежели потребность была в таком деле. У кого так как на что дар не редкость. Кто складно говорит, а кто песни поет звонко. Вот оно, дело-то, какое.

Как-то раз пошли девушки в лес хмель рвать. Из дома вышли по холодку, дабы до жары добраться в лес. Вот и завод прошли. Не стало видно шапки Сугомака. Егоза пропала из глаз. Вышли на тракт. Радостнее зашагали, оттого, что бойкущие в те времена были эти места. Тут тебе Веселуха — тропа на Тибук — громадное село, а через него на Екатеринбург. Дорога на Казань — через горы и по Каме на Волгу.

Опоздали девушки пройти и с версту, как внезапно — две тройки, друг за другом, навстречу девушкам показались. На козлах сидели жирные в тёмных кафтанах кучера. В колясках — господа. Девушки посторонились, сошли с дороги, остановились. В первой коляске — три барыни колыхались. На другой — сам хозяин завода Зотов с прихлебателями.

Как водилось тогда, девушки господам в пояс поклонились. Барыни прокатили и не посмотрели назад, а старик Зотов опытным глазом осмотрел девичий цветник в домотканых сарафанах. Видно, цепкий взор был у старика, коли, как увидал девушек, тут же приказал кучеру остановить коней.

Вылез старик из коляски, за ним выпорхнули два молодых господина, опоздав Зотова поддержать.

Тройка с барынями также остановилась, и барыни, шурша шелками юбок, также выкатились из колясок. Медлительно подошли к Зотову, рассматривавшему девушек, как будто бы на рынке коней. Девушки же стояли стайкой около Акули, словно бы она имела возможность обезопасисть их от барского взора.

А они, эти два выцветших, но еще не утративших силы глаза, буравили девичьи лица. Лишь одна из них не сробела, не отвела свой взгляд от узеньких щелок, из которых на нее в упор два зрачка блистали. Сначала они Акулю холодным блеском обдали, а позже внезапно в них что-то блеснуло раз, другой — и Зотов резко, как неизменно, скороговоркой проговорил, обращаясь к молодым господам, одетым, как будто бы петухи. На них были в клетку брюки, ярко-голубые жилеты и желтые шарфы.

— Милостивые господа! — со злобой сказал Зотов петухам, — разрешите вас задать вопрос! Вы модель искали? какое количество вы истратили денег на поиски ее? А где были у вас глаза? Везде самому нужно доглядеть. Исусовы младенцы!

Юные господа что-то невнятно бормотали, опасаясь поднять глаза на старика. А он, побагровев от ярости, кричал на них:

— Вот смотрите на эту! — И, тыча хлыстом в Акулю, зло сказал: — Чистая модель. Куда лишь вы смотрели? Ну-ка идите все вперед! — приказал он девушкам. — А ты ступай назад, — кинул он Акуле. — Да наблюдай не оглядывайся. Слышишь?

Девушки как стояли стайкой, так и нужно будет бежать, а Акуля, нормально повернувшись спиной к господам, отправилась назад. Лишь, видно, от бешенства на господ, сжавшего ее сердце, разрумянилась еще пуще.

— Вот, матушки, смотрите! — не отрывая глаз от идущей Акули, кричал Зотов на барынь. — Учитесь, как нужно ходить. Чисто богиня идет эта девка! А вы — как откормленные утки!

— Что вы, папаша! — желала было прервать отца его дочь — толстая, длинноносая женщина, но он не разрешил ей договорить и еще жёстче и сердитей проговорил:

— Богиня чисто! Ну и девка!

Хоть и говорится, что облака кладам не указчики, но, видно, в это утро лишь эти ласковые белые облака, плывущие над горами, смогли открыть заводчику Зотову настоящий клад, который он тут и не искал. В то утро ему шибко повезло. С Соймоновской равнины работные ночью принесли ему весть, что отыскан самородок на пять фунтов весом, оттого и, хоть рань была, но целый господский дом был поднят на ноги (дабы съездить на прииск и поглядеть на редкую находку, а позже взять самородок и запрятать за семипудовыми замками). Ко всему прочему находка. Да где? Прямо на дороге.

— Нечего сказать, — шипел Зотов. — Тратили деньги. Искали. Заграничную жужелку привезли. А тут на глазах богиня ходит!

— Далась ему какая-то богиня! — ворчала Зотиха себе под нос— Сам, поди, ладом не знает, какие конкретно такие богини бывают.

Но промолчала — вслух не сказала, лишь губы еще крепче сжала да сердитей платочком замахала.

Близко расположены сосуды на лице

А Акуля все шла, как барин приказал. Все горело в ней, а сильней всего сердце ныло. Чуяла она, как разглядывали ее господа. Снова Зотов осмотрел ее. Хлопнул по девичьей спине, на которой, как кора сосновая, красовалась коса, и долго задержал ладонь на Акулином плече, но, скосив глаза на стоящую тут же Зотиху, потушил в глазах у себя недобрый огонек и приказал ассистентам своим: — Лепить Кузьке с данной девки! — и, сильно повернувшись, зашагал к коляске. За ним последовали остальные.

Барыни, словно бы объевшись клюквы, уселись в экипаж… Гикнули кучера на коней, и лишь придорожная пыль обдала Акулю, все еще стоящую на дороге, да звон шеркунцов еще долго по лесу звенел…

Возвратились девушки обратно, окружили Акулю. Безрадосно они смотрели на подружку, чуя, что унесли тройки их покой, а больше всего покой Акули, и девичьим их эйфориям на долгое время пришел конец.

Что сейчас будет с Акулей? — думала про себя любая из ее подружек. Лишь верченая Гранька, первая песельница на заводе и заводила на вечерках, внезапно проговорила:

— А я все знаю про жужелку, не сойти мне с этого места, знаю!

— Нежели знаешь, то поведай, — просили девушки подружку.

— А че говорить? Видела я ее. Тёмная такая. Позавчерась я в щелку подглядела, как она крутилась перед зеркалами. Ну, девоньки, я вам скажу — чистая модель, лишь суховата против наших заводских. И выписали ее, действительно, для модели — статуй по ней в Каслях будут лепить, а позже отливать из чугуна — вроде как подсвечник.

— Знамо, из чугуна.

— И откуда лишь ты все знаешь? Чистый веник ты, Гранька. Целый сор по заугольям выметаешь, — удивлялись подружки.

— Э! Глазок да язычок нужно попроворней иметь, вот и все определишь! — отсыпала Гранька.

— А как ты в господский дом попала? — задала вопрос Акуля.

— Эх! Акулечка, родная, догадливый человек постоянно сумеет гору обойти. Да у меня так как глаз кошачий, а кошачий глаз дыму не опасается, — как неизменно с умыслом, с шуткой отвечала Гранька.

— А ты, Гранюшка, без умысла поведай про жужелку. Какая она — хорошая либо злая? — допытывались девушки.

— И вовсе она не злая, и жужелкой барин ее прозвал напрасно. Действительно, она узкая, худая, все плачет — видно, скучает. От хороша бы не залетела в такую даль. И перед зеркалами кружиться ей нужно. Какой-то танец учит. Гостей ожидают господа. Для модели приехала сюда. Но лишь как барин поглядел на нее, тут же сказал:

— Ношеную одежду не надеваем. Не подойдет. И все тут.

— Вот и получается: как кукушка лишь по весне кукует, так и наша девичья красота рано увядает, — вставила Варвара, первая подружка Акул и.

Хоть и с недоверием слушали девушки Граньку, но очень многое определили — позже уж стороной, что правильно плела Гранька. Определили и о том, что барину безотлагательно пригодилась модель для статуи — подсвечника редкой красоты.

Определили и о том, что лепить статую должен Кузьма Паньков — наипервейший мастер в Каслях.

Так и возвратились в тот сутки девушки в завод без хмеля. Всю дорогу думала Акуля про себя — что-то будет с ней? Все мерещился барский кафтан и хитрые глаза хозяина, да на плече, где лежала барская рука, все еще словно кто-то горящей свечкой прижигал…

А утром к ним в избу уже пришел нарядчик. Разговор с ним был маленьким.

— Акулину требуют в контору, — буркнул он. И уже у самого порога наказал отцу Акули: — Наблюдай, Игнат. Не придет Акулина — ты в ответе за это.

Не желала Акуля подводить своих родителей под плеть, а потому, когда нарядчик ушел, начала собираться. Поклонилась образам, что в углу темнели, и сказала отцу:

— Не печальтесь, тятенька, по мне, можа, все обойдется. — И нормально из избы отправилась. На заводе все уж знали, что хозяина глаз остановился на Акуле, и он «настойчиво попросил» ее в контору. Практически всем заводом вышли проводить Акулю, да нарядчики разогнали.

— Может, в последний раз голубушка идет по родной улочке, — вздыхала какая-то бабка, стоя у ворот.

— Будет тебе, бабушка, причитать и заживо девку отпевать. Отцовская так как она дочь, а не приблудная какая. Побоятся, поди, господа бесправие какое над ней сотворить, — вставила какая-то молодайка.

— Э, матушка! Видно, забыла ты про Марью Сидельникову. Словно бы она девок подбивала на работу не выходить. Принародно казнили девку. Барскую волю продемонстрировали. И все оттого, что не желала Марья терпеть барынины щепки и оплеухи. Мы, дескать, господа, чего желаем, то и делаем над вами, — не унималась старая женщина.

— Да прекрати ты, бабка. Сама не маленькая я: понимаю, че к чему, — сказала на ходу молодайка, бросившись за Акулей.

Ох и бесед в заводе было! В открытую ругали Зотова, не опасаясь наушников и егерей.

— У него любая копейка рублевым гвоздем прибита, — сказал про Зотова какой-то старик, подбивая парней пойти в контору и потребовать выпустить Акулю.

— Ишь чего захотел!

— Захотел засыпать колодец снегом. Потребовать выпустить Акулину… Нет, брат, че захочет барин, то и будет. У него так как деньги, а деньги, говорится, смогут и в камне провертеть дыру, а не только в человечьем сердце. Откупится хоть от кого он, — говорили мужики.

— Э! Не скажи, не редкость душа — покрепче камня — никакому миллионщику не приобрести…

Зотов заметил в окне, как люди планировали у церкви. Приказал лакею срочно выйти на площадь и барскую волю заявить. Мол, Акулине ничего не будет, и «настойчиво попросил» ее барин чтобы с нее лепить модель.

— Так и скажи: радуйтесь за девку — барин честь ей оказал. Пущай расходятся по избам. Навадились табуниться.

Как приказывал Зотов, так и обсказал лакей народу, лишь об одном он умолчал, не выдал барской тайны: отчего внезапно барин подобрел. Знал окаянный лакей-хитрюга, что деньги, лежащие у господ за семипудовыми замками, не светом грели, а людской кровью пропитались, и так от них тяжелый дух отправился, что до самого Санкт-Петербурга донесло…

Заговорили там кроме того те о зотовских бесчинствах, кто раньше на них закрывал глаза. Очень многое начало всплывать. Известно, рыба живет в воде, а воду мутит. Пришлось кровавой кыштымской мутью заняться тем, кто данной мутью сам питался. Была назначена рабочая группа сверху для проверки дел на фабриках Кыштыма.

Вот и забегали мурашки по широкой зотовской спине. Знал он, как по спинам работных гуляли его плети. Сам неоднократно людей стегал, в то время, когда в бешенстве бывал на непокорных работных. Вот и полетели взятки от него в Екатеринбург горному руководству. Но там, видно, показалось кое-кому мало иль уже было поздно и нереально замазать следы тяжёлых правонарушений. Пришлось тогда Зотову готовить подарки повыше — в Санкт-Петербург. А кому? Самому Строганову. К нему все ниточки о зотовских делах тянулись.

Надумал он, пока было не поздно, приобрести графа Строганова редкостным подарком. Знал, что с тёмного хода требуется к сердцам вельмож доходить. К тому же всем было как мы знаем, что Строганов был любителем редкостных вещей. А также в Санкт-Петербурге имел дворец, в котором хранились эти редкие поделки. То из латуни либо из серебра, то ковры какой-то дивной расцветки.

Одним словом, в строгановском дворце выставлялось все, что весьма дорого ценилось.

Пробовал, было, зять Зотова отговорить старика от данной затеи. Безтолку, дескать, все это будет. Но не шибко слушал Зотов зятя, оттого что зять был в глазах Зотова небольшой находкой…

Да, высок Сугомак, да шапки перед ним не разламывают. Не имел возможности Зотов сломить у работных людей волю, как и не сняли перед ним шапки те, кто был повыше его…

Оттого пришлось Зотову громадным заходом свою шкуру выручать.

Пал хозяйский выбор Строганову подношение изготовить — чугунную богиню — на Кузьму, прозванного Соболенком. Уж больно чернобровый юноша был да собой пригожий. И мастер отменный. Говорят, такие решетки отделывал — одно загляденье. Любая весом в семь либо восемь фунтов, а длиной, как надеялось, в полтора аршина между столбами. Прочности и ажура отменных.

Для модели была выписана чужестранка. Лишь как поглядел на нее Кузя — категорически отказался светильник делать.

— Чего желаете, то и делайте со мной, ваше степенство, — сказал Кузя управителю завода. — Хоть на данный момент под плети, а формовки не будет. — Чуть не заикаясь, повторял одно да и то же юноша. — Нет в ней, в данной натуре, силы, дабы подставку со свечами удержать. Да и с лица она, нечего сказать, вроде красивенькой куклы, лишь помята шибко. — И, поглядев еще раз на чужестранку, Кузя добавил: — Тощевата, и красоты людской, что от сердца идет, в ней не светится.

Вот тогда и принялись натуру искать для Кузи. Несколько заводскую красавицу приводили для мастера. Привозили из Екатеринбурга, но Кузя лишь головой качал. То ноги толстоваты, то в плечах худовата, хоть девчонки были как будто бы на подбор: юные, словно бы елочки в бору. Говорят, вес искал, осанку и дабы линии были все на месте.

А сейчас, словно бы на зотовскую беду, из Екатеринбурга вершним приказчик прискакал. Недобрую весть привез он старику. Видно, шибко недобрая она была, коли, как услыхал ее Зотов, заметался и принялся торопить с литьем. Добиться бы подарком отсрочки следствия, и я спасен, — думал про себя старик, как думает тот, кто печку сооружает, в то время, когда захочет пирогов. Вот уж дело-то куда клонило.

Готова уже была чугунная беседка, как будто бы из редких шелковых кружев свитая. Внутри ее была сделана ниша для статуи богини огня.

Итак, подошла Акуля для модели. Принялся Кузя за работу. Нарядили Акулю в древние одежды греческих богинь, и она еще краше стала.

Отвели Кузе каморку в подвале господского дома, дабы при догляде он лепил свою модель. А как он заметил Акулю в ласковом белом одеянии, с поднятой кверху рукой, аж в пот ударило парня. Таковой людской красоты он не видал.

Лепил Кузя сутки, другой. Форма и линии были все на месте, как он сказал. Глаз с Акули не сводил. И она не волновалась, потому спорилась работа в Кузиных руках. Юношей Кузя совестливым был, про девичий стыд не забывал. К девушке не прикасался…

И внезапно у него какая-то заминка вышла. То ли жилка оказалась одна толстовата, то ли ткань одеяния не воздушной получалась, а возможно, не имел возможности юноша передать в глине ту самую красоту, которая в Акуле светилась изнутри, — от сердца идущую…

Потемнел Кузя. Чуть, было, вовсе не остыл. Увидала такое Акуля. Сошла с положенного места, положила руку на его плечо и тихо сказала:

— Разреши, Кузьма Игнатыч, слово тебе сказать?

Словно бы ото сна пришёл в сознание Кузя, поднял голову, поглядел на Акулю:

— Скажи, Акуля, скажи!

— Вот ты бьешься, как я погляжу, а дело не получается, как желаешь, у тебя.

— Правильно, — ответил Кузя. — И осознать не могу, в чем заминка.

— А пошто ты у людей не спросишь? Так как несколько ты у нас мастер.

И, как имела возможность, Акуля поведала юноше, о чем думалось ей тогда. Основное же, что мешало ему, — о самом святом для мастера: о точности эмоции — той ниточке, которая идет от сердца мастера к поделке.

— На решетках ты, Кузьма Игнатыч, наторел. Ничего не скажешь, — сказала Акуля. — Лишь ты не злись, о чем дальше я тебе скажу.

— Скажи, Акуля, не таись.

— Вот, по-моему, ты возгордился малость, Кузьма Игнатыч. Мол, вровень с мастерами я стал. Правильно? А какой ветхий мастер отступался от своей поделки? Дед Торокин еще отцу сказал неоднократно: Мастер, к тому же хороший — лишь по первопутку ходит. А это, Кузьма Игнатыч, уж дорога, и громадная! Это тебе не чугунок отлить. У вас в Каслях чугунок либо сковородку любой мастерко сформует и отольет, а человека вылепить — это не каждому под силу. Значит, нужно со ветхими мастерами поболтать. Моего деда не обойди. Знаешь Вихляева-Клубничку?

— Вот и обскажи ему. Так, дескать, и без того. Подсоби, дед, — урезонивала Акуля Кузю. И так как урезонила.

Отправился он к ветхому мастеру Вихляеву — деду Акули, прозванному Клубничкой за то, что до старости у него румянец на щеках игрался.

Был рад приходу Кузи ветхий мастер, аж слезу смахнул, оттого что юноша совета у него запросил. Отправился с Кузей в мастерскую, где работал Кузя. Долго-долго смотрел, как лепил юноша, а позже сказал:

— Большое количество нашего брата в каждую поделку свою жизнь вдохнуло, пока до самой тайности дошли. А у тебя пока только глина. Отпросись на сутки, на два у приказчика, да вместе с Акулиной по лесу походи.

На озера подайтесь, а то на Сугомак заберись, а Акуле прикажи постоять на другой горе — ну хоть на Егозе. Одним словом, на живую девку взгляни. А то стоит она и в самом деле, чисто статуй. Живой кровинки ты и не видишь… Ну, а за то, что послушался Акулину, — в хороший ей час. Мастера в тебе она углядела, быть может, ты у нее в сердце занозился? И так происходит. Дело молодое. Оба вы в цвету, на славе. А где две славы — там и третьей не миновать. Значит, хорошая семья родится.

С хитринкой в глазах косился Клубничка на Кузю…

Говорят, маленькая ранка — да и то к сердцу, а попытайся пересиль себя, в то время, когда в сердце любовь занозится. Тяжело угомонить его. Да и к чему? От этого сердце не стареет. Вот и не смогли Кузя с Акулей пересилить свою любовь. А в то время, когда она зацвела в их сердцах, они и сами не знали. То ли на Сугомак-горе, в то время, когда стояли и смотрели на озера и дальние хребты. То ли в то время, когда приятель дружке в глаза смотрели да бегали в лесу… Не прятали они своей любви, да и к чему было скрываться, коли пришла для них самая пора — свить свое гнездо…

Стояла в ту пору весенняя пора, в то время, когда любая почка на березах распускалась, в озерах заиграла рыба, по зорям ласковее запели птицы. И лишь бы расцвести Кузиной любви с Акулей, как налетела на них гроза, и не с Сугомак-горы, а из хозяйского дома ее принесли злые люди. Все разметала эта гроза в их маленькой жизни, и произошло это сразу же, когда Кузя сдал свою чугунную богиню огня — подсвечник чуть ли не в полный человеческий рост с лицом Акули и таковой красоты — не обрисуешь…

Словно бы в воду смотрел ветхий мастер Клубничка. Еще пока заканчивал поделку Кузя, сговорились они с Акулей о свадьбе. И за чемь дней до нее это горе с ними приключилось.

Уже шумели на обоих фабриках сваты. Шутка ли сказать — два завода роднились. С той и другой стороны родня старалась. Как-никак, в Каслях гордились мастером Кузей Соболенком, а в Кыштыме — первой умницей Акулей. Говорят, одних пельменей было настряпано с тыщу и спущено в погреба. Отгуляли уж девичник, и вечером перед свадьбой юноши и девушки ватагой пошли на озера. Шли они зорю провожать. Подошли к самому краю горы и долго смотрели, как темнел закат на вершинах сопок, как сумерки спускались на землю…

Медлено разошлись парами. Говорят, в такую пору вдвоем все видней. Остались одни и Кузя с Акулей. Рядышком стояли. И внезапно увидали, как два лебедя у самого берега играются — крыльями обширно взмахнут и над водой круг дадут. И нужно же такое: птицы, а осознали, что не обидят их те двое, что стояли над обрывом. У самих любовь была.

Не слыхали ни лебеди, ни лес, ни сопки, о чем говорили Акуля с Кузей, да и нам неизвестно такое. Лишь и услыхали, в то время, когда Акуля, раскрыв руки, как будто бы птица крылья, в своих белых как снег рукавах сарафана, крикнула лебедям:

— Птицы вы мои, лебеди гордые! Стерегите вы мое счастье девичье от всяких бед: от чёрной ночи, от злых ветров и от худого глаза. Сберегите моего милого от тёмных сил. — И, сдернув с головы платок, кинула его на воду…

Но не смогли лебеди сберечь Акулино счастье. Не было силы у данной птицы яркой против человеческого зла. Не знали ни Кузя, ни Акуля об этом, как не ведали они и о том, что это был последний вечер в их жизни, в то время, когда они женихом и невестой стояли перед родными горами и в верности клялись.

На другой сутки с раннего утра в Каслях и в Кыштыме встало такое, словно бы нежданно Мамай пришел. Барский приказ был таков: Немедля всю чугунную беседку, вместе с Кузиной богиней, спешно послать в Париж. Два короба с небольшими поделками — различными маленькими рыбками из чугуна, птицами и самой узкой работы поделками… Подарками для тех, кто будет обозревать беседку.

Не знали в фабриках люди, что время поджимало Зотова с подарками Строганову: уж весть и до Кыштыма дошла, что контролировать фабрики будет сам хозяин. Вот потому так спешно и были снаряжены подводы с подарками и посланы в Париж… А вместе с беседкой из чугуна и различными поделками были посланы мастера, среди которых был и Кузя. Вот как все оборотилось. И как ни просил Кузя приказчика и управителя не отправлять его в Париж, мол, невеста ожидает и свадьба наготове, — куда там. Не обожал управитель поменять свое слово. Как сказал, так и должно быть. Сказал, словно бы отрубил…

Но напрасно спешил Зотов с подарком для Строганова: граф сам выехал из Санкт-Петербурга на Урал для ревизии Кыштымских фабрик. Много он покопался в зотовских делах, кроме того, говорят, был спущен пруд в заводе и на дне его были отысканы кости людей… Не спас заводчика Зотова презент, одного лишь он добился: вместо того дабы пройти через строй за свои злодеяния и быть битым батогами, он был сослан с Урала…

С Кузей же дальше вот что приключилось.

Долго ехали посланцы с Урала в Париж, где Строганов еще задолго до поездки в Кыштым планировал в одном из дворцов выставить для парижской знати свои редкие поделки. Обширно задумал Строганов ошеломить тогдашних любителей редкостных изделий, а потому презент Зотова пришелся к месту…

Подводы с беседкой и всеми остальными поделками прибыли в Париж, и, пока в Кыштыме ревизия шла, Кузя вместе с другими юношами собирал чугунную беседку и устанавливал свою богиню. Много потрудились юноши, собирая беседку, а в то время, когда Кузя установил в ней богиню из чугуна и зажег в ее руке свечи, то чугун как будто бы замерцал синевой, а чугунные кружева стали еще уже и ласковее, богиня же, казалось, вот-вот сойдет с места…

Позднее, в то время, когда гостям был продемонстрирован зал, где стояла ажурная беседка и в ней богиня огня с зажженными свечами в поднятой руке, а у входа в беседку два парня в кумачовых рубахах, плисовых штанах и лаковых сапогах, — гости все ахнули от восхищения. В руках юноши держали бархатные подушечки, а на них лежали маленькие окуньки, лебеди и слоны из чугуна. Были они меньше булавочной головки.

Восхищались гости: кто кружевами из чугуна, кто окуньками, а больше всего богиней огня. Но нашлись и такие, которых восхитили юноши — красота несказанная…

Весь месяц стояли юноши поочередно у входа в беседку и подавали гостям подарки на подушечках. Кто чего из гостей выбирал.

Но вот начал примечать Кузя, что одна серьёзная прекрасная барыня чаше других доходила за подарком. Приходила она не одна, а с какой-то старая женщина в большущем чепце и широком платье.

Одета была барыня отменно. Все на ней сияло. Богатые уборы из самоцветов, на плечах — белая шаль из каких-то перьев. Богатое шелковое платье. Одним словом, в глазах Кузи и остальных парней эта женщина — словно бы королевна…

И вот как-то раз приказчик, отправленный с юношами в Париж, приказал Кузе во дворец данной знатной барыни — герцогини (таковой титул она имела) явиться.

Отправился Кузя к герцогине, как было приказано. Кое-как отыскал данный дворец. Сходу парня в том направлении разрешили войти — значит, ожидали. Как надеялось — в пояс барыне поклонился, в то время, когда ввели его в громадную камору.

Там в громадном кресле сидела герцогиня. Тут же старая женщина в чепце находилась. Стала барыня Кузе предлагать, дабы остался он в Париже. Лопочет по-своему, а старая женщина, как переводчица, Кузе все передает.

— Вольную ты возьмёшь, — сказала герцогиня. — Будешь жить богаче управителя. Лишь отлей несколько такую же статую, какую привез.

Сказала так герцогиня и поднялась с кресла. Раскрыла руки и к Кузе подошла. Близко-близко. И таковой от нее дух ласковый отправился, что у Кузи аж голову закружило… И показалось ему, что не барыня словно бы перед ним стояла, а Акуля к нему близко-близко подошла… Но сумел пересилить себя Кузя. Снова барыне он поклонился и сказал:

— Благодарствуем, ваша светлость! Лишь работать тутотка нам несподручно. Не те глины для формовки, а по поводу другого… — и он замолчал. Поклонился низко в пояс и к двери отправился.

Видно, прочно зацепилась в голове у герцогини идея о бесценной красоте уральского чугуна, а основное, о солидных деньгах. Ох, громадные капиталы имело возможность принести оно, это литье. какое количество бы возможно было покрыть долгов… Герцогиня приказала вернуть мастера.

Какие конкретно деньги она юноше предлагала! Просила хоть поведать о тайне литья, говоря:

— Я к тебе приставлю наилучшего мастера по литью латуни и серебра. Дам лучших кузнецов, а ты им поведаешь, как отлить статую!

Сказала и с жадностью смотрела на сказочную красоту парня. И она барыню манила…

Побледнел кроме того от таких слов юноша. Сроду не доводилось ему слыхать такое. И он сначала кроме того растерялся от таких барских предложений, но, осознав, куда клонит она, — осердился. Ишь какая, работного так возможно приобрести. Да знала бы ответственная госпожа, что не для господ стараемся, а за честь мастера стоим! — поразмыслил он про себя. А потому сходу отыскал ответ:

— Еще раз благодарствуем, ваша светлость. Но такое не реализовываем! — сказал и, сильно повернувшись, вышел вон…

Герцогиня же бессильно опустилась в кресло…

В то время, когда Кузя воротился в камору, где они, все юноши, жили под дворцом, и поведал приятелям про то, что с ним приключилось в барском дворце, Ваньша Поздняков — мастер из мастеров по небольшой чеканке — тут же сказал:

— Эх, Кузьма, Кузьма! Ровно ты не знаешь, что около хороших дел неизменно линии водятся. Вот и оборотилась нечистая сила данной самой барыней, дабы одурачить тебя — мастера сломать. А можа, и в самом деле бабочка обзарилась на тебя, а боле того на твою богиню. Чугунок-то наш хоть кого приманит…

Говорят, что сердце сердцу весть подает. Вот и подала Акуля весточку про себя, оттого что, как побывал Кузя в герцогском доме, так все ему начала мерещиться Акуля. Места не находил себе юноша. Так затосковал…

А с Акулей сейчас и в самом деле горе приключилось.

Как-то раз у обедни увидал ее в церкви откупщик Наседкин — сын миллионщика Файка, по прозвищу Коряга. Шибко был он некрасив. Первый разбойник и мот. На целый Урал гремели Наседкины своими ужасными делами. Кого желали, того и брали. Торговали рыбой, а говорят, не брезговали и фальшивой монетой. Одним словом, первыми варнаками слыли, а вот на Акуле осеклись. Какие конкретно лишь подарки Наседкин ни отправлял. Какие конкретно ни сулил положить миллионы к ногам Акули, но не сдавалась Акуля. Отказалась выйти за него замуж.

Остервенел Наседкин. Уж не красота Акули его сердце распалила, а бешенство на нее — как имела возможность противиться ему. Быстро подкупил он попа, а тот рад стараться — за деньги хоть куда. Припугнул священик Акуле церковным проклятием, нежели она откажется от брака с человеком, который отсыпал на храм тысячу рублей. На то и священное писание — что мудреная сказка. Желаешь — ею запугаешь. Захочешь — успокоишь. Одно слово — хомут и дышло. Куда развернёшь — в том направлении и потянет.

Но не сломилась Акуля ни перед небесным проклятием, ни перед родительской волей. Кроме того к четырем сватам не вышла, в то время, когда те пожаловали к ней в дом. Вот и нажила себе врага, к тому же какого именно! Самого Наседкина, перед которым трепетало горное руководство. Лишь перед одним Зотовым Файк и его сыновья снимали шапки.

Не ворота вымазал Наседкин у Акулиного дома, а ее девичью честь очернил. Распустил плохие слухи про нее, подкупив кумушек и различных побирушек, не смотря на то, что в шелка одетых. Вот они и попытались. Но и это вынесла Акуля. Лишь в то время, когда определила новую угрозу Коряги: нежели она не выйдет за него замуж, снесут избу Акули, а своих родителей в Сибирь на дальние золотые прииски пошлют, — не выдержала девка. Не имела возможности она допустить такое, дабы папа и мать пошли в Сибирь на рудники, и решилась: пришла на то самое место, где весной стояла с Кузей у обрыва. Долго смотрела на осеннее хмурое небо, затянутое пологом серых туч, отыскала в памяти Кузю и как они наслаждались лебедями. Сняла нательный крест, платок, положила все на камень, покрытый мохом, еще раз поглядела на сопки и лесные дали, посмотрела назад назад, на родной завод — и подстреленной птицей бросилась в омут…

Лишь по первому снегу воротились из Парижа люди. Пришел домой и Кузя. Воротился и от матери определил о печальной судьбе Акули. Не придя в сознание, бросился в Кыштым… А позже долго хворал с горя. В то время, когда же мало оправился, то родной бы папа, в случае если б был живой, не определил парня, как не выясняла мать в седом человеке своего сына. Потускнела его красота, радость и блеск в его глазах пропали. Согнулся, как старик, как будто бы на его спину положили болванку из кричны. Так и остался бобылем… За Акулю и Кузю торговцу Наседкину отплатили юноши. Как-то раз ночью на Шиманаевом угоре, где постоянно шалили в ту пору разбойники, Наседкин-Коряга был убит, и конь, на котором он ехал из леса, домой без хозяина воротился…

Лишь года через два взялся Кузя за лепку, да и то чужое формовал. И внезапно один раз сам управитель к избе Кузи прискакал. Стал он приказывать Кузе выполнить спешный заказ из Парижа: вылепить статуэтку по памяти с герцогини из Парижа. С той, которая желала вынудить парня работать на себя. Солидные деньги управитель взял с герцогини за заказ.

Сначала категорически отказался Кузя отливать статуэтку. Не было сил у него творить, да и сердце не лежало к таковой работе. И внезапно загорелся. Кроме того помолодел, и словно бы силы воротились к нему. Заторопился…

Дивились люди: чего, мол, задумал юноша? А он все лепил, формовал и отливал. Кипел около поделки, как расплавленный чугун в кричне… И в то время, когда статуэтка готовься , все, кто увидал ее, в один голос сказали: как имеется покойница Акуля, лишь в господском одеянии. В этот самый момент же придумали наименование статуэтке — Герцогиня Акуля.

Да, не нами сказано, что нежели кого народ как назовет, то навеки это прозвище к человеку прильнет. Сказать, к примеру: голодали век свой деды, вот и оказались Голодаевы. Формовал Кузя и отливал по заказу герцогини статуэтку с нее. Хоть и по памяти лепил модель, а в то время, когда люди увидали ее в чугуне и что лицом эта самая герцогиня чисто Акуля, то и оказалось: как ни зайдет, бывало, обращение об Акуле, то люди обязательно скажут о покойной: Акуля-герцогиня. Выходит, уж мертвую ее так прозвали. И недаром: пересилила она в сердце мастера настоящую герцогиню…

А та парижская герцогиня, как взяла свой заказ с Урала, развернула статуэтку, поглядела и внезапно побледнела, задрожала вся. Да как закричит от злости, хоть в чугуне все было точно, на первый взгляд, с нее. Та же статность, платье, в котором была, в то время, когда мастера видала, а также перья на платке одно к одному отчеканены были, а вот лицом вовсе другая. Моложе и прекраснее. Затрепетали от бешенства у герцогини все жилки, в то время, когда додумалась она, с кого была статуэтка. Так как то была богиня огня, стоящая в нише беседки. И хоть ни разу не видала герцогиня ту далекую, с которой мастер лепил свое чудо, осознала она, кто дороже был ему и из-за чего его мастерство не смогла она приобрести…

В ужасной злобе быстро встала герцогиня с места и, подняв статуэтку над головой, с бешенством кинула ее на пол. Как будто бы застонал чугун, на небольшие рассыпался куски, лишь одни глаза сохранились. И без того они безрадосно смотрели с пола, что с герцогиней сделалось не хорошо.

Позже, говорят, Кузя больше ничего не сделал. Его чахотка съела. На гневную депешу герцогини из Парижа об сломанной статуэтке управитель ответил коротко: Мастер умер, наказывать некого. Безымянное озеро, в которое бросилась Акуля, с того времени люди именуют Акулей. И посейчас там играются волны — то сголуба, то иссиня…

И, вспоминая старое, бывалые люди говорят:

— Хороший хмель рос на Урале, коли такие всходы новых поколений взошли — мастеров и умельцев. Одной грудью дышат они над сталью и железом, над автомобилями и зерном. Все едино. И такую силу никаким морозам не остудить, никакой буре эту силу не развеять. И все оттого, что крепкими корешками эти мастера закрепились в Уральской земле…

Много лет назад на месте Златоуста кочевье степняков-ордынцев жило. В лесах спасались люди от буранов, а позже и совсем осело кочевье в горах — аул появился. Люди охотой занимались, гнали смолу и деготь. Лишь пастухи, как и прежде, с весны до осени глубокой уводили в степи скот…

Сначала тоскливо было новоселам по окончании жаркой степи, к тому же в непогоду, в то время, когда хлестал ливень по горам, по верху кибиток и юрт. Возможно, тогда неоднократно вспоминали ордынцы покинутые ими ковыльные моря и дальние зарницы над степями.

Хозяином кочевья и несметных табунов скота был мурза Дженибек, потомок какого-либо хана. И говорили, что скорей согнешь сосну, нежели волю его. Был он подобен рыси, нападающей на беспомощную косулю. Сам он собирал ясак с народа. И горе было тому, кто не имел возможности заплатить ясак. Что желал Дженибек, то и делал с подневольным человеком. Вот откуда брались богатства у мурзы.

В то время, когда же не подчинялись ему люди и уходили дальше в степь, то страшно было, в случае если их добывали цепкие руки Дженибека. Лишь пепел оставался от людских жилищ да кости белели на дорогах. Недаром матери плачущим детям говорили: Будешь плакать — дам Дженибеку. Стоном стонали люди от него.

Говорится, что не сходу приходит на землю весенняя пора и не в одну ночь расцветают цветы. Так не в одночасье задумали пастухи проучить Дженибека, а больше того думали они — кому под силу такое. Известно, все пастухи и охотники бесстрашны. Любой из них имел возможность угодить в птицу на лету, заарканить дикого коня, проскакать много-много дней без пищи и воды. Но лишь один человек имел возможность выполнить задуманное пастухами. Этим человеком была женщина Уреньга — живущая лицом к огню.

Уреньга кидала меч так, что ни разу не промахнулась, была храбра, как храбрый воин в сражении, и не меньше ненавидела мурзу, чем пастухи. Ее мать погибла под плетями Дженибека.

Научил Уреньгу кидать без промаха меч папа, перенявший такое умение в далекой стране, где снега не бывает. Попал он в том направлении с табуном скота, реализованным мурзой самому падишаху. Долго прожил папа Уреньги в той стране. И в один раз на большой дороге ему удалось спасти от разбойников привычного оружейника. Тот был рад своему спасению и подарил отцу Уреньги меч, научив дальнего гостя, как им владеть.

Пришел папа Уреньги домой совсем больным. Жар пустыни иссушил его сердце. И, прожив больше года, слег. Хорошо, что за это время научил дочь кидать меч и без того, дабы она ни при каких обстоятельствах не промахнулась ни на охоте, ни в лесу. Так как нужно было чем-то жить и кормиться… Перед смертью папа дал дочери меч и разрешил наказ беречь его, как память.

Да, вот это был меч! Пригнешь его конец к рукоятке, и меч не ломается. Резал железо легко, как будто бы хлеб, со звоном врезался в ветхую сосну, от времени не чернел.

Говорят, не довольно часто загорались глаза у башкира при виде клинков и клинков. Какой джигит ездил в поход без меча, лука и колчана за спиной? Но загорались глаза у большинства джигитов, кроме того у стариков, при виде меча Уреньги. Тяжело было оторвать взор от для того чтобы дива. Насечка из серебра легкой дымкой мерцала на булате, который тысячами искр блистал, в то время, когда его кидала Уреньга.

Знали пастухи, что Дженибек больше всего на свете опасался разжиреть, но от обжорства и безделья все-таки жирел, а потому довольно часто ездил вершним на перевал.

Выйдет на гору, едва-едва отдышавшись, примется наблюдать кругом — все владения его! Два джигита неразлучно следовали за ним. Опасался мурза, зная, что многим людям зло приносил, вот и сторожили его лучники, преданные воины. Но верили пастухи — не подведет их Уреньга: сделает все так, как нужно. Пролетит ее меч мимо самого уха Дженибека и не заденет, а ему урок на всю жизнь. Пускай не забывает ветхая рысь, что меч может угодить и в самое сердце.

Наступил таковой сутки, в то время, когда Дженибек отправился на перевал. Не быстро бежал под ним конь. В далеком прошлом прекратил он скакать на резвых. Да и чаще у Дженибека ныли кости, а в непогоду словно бы шайтан тянул из него жилы.

Уреньга уже ожидала, держа меч наготове. А пастух Бикбулат у трех сосен за перевалом ожидал Уреньгу. Слушал, как птицы пели да лес шумел над головой.

И внезапно пастух услыхал смертельный вой — то ли человека, то ли зверя. Из-за ветра тяжело было разобрать. Не знал Бикбулат, что произошло с Уреньгой.

В то время, когда она кинула меч и он пролетел мимо уха Дженибека, тогда и раздался данный вой. В страхе Дженибек поворотил коня обратно, видно, испугавшись и меча и воя. За мурзой последовали и джигиты. И без того понесся Дженибек, что они чуть поспевали за ним.

А Уреньга — бесстрашная Уреньга, готовая встретиться одна с медведем, — внезапно утратила мужество и силу… Кого-то она убила. Но кого?

Кого же я убила? — думала женщина про себя.

Бикбулат же, услыхав крик, поскакал к Уреньге.

Поведала Уреньга пастуху, что хорошо видела — не промахнулась. Меч пролетел мимо уха Дженибека, и он в страхе поворотил обратно коня. Все видела Уреньга: и как мурза в страхе ускакал, и как джигиты за ним поворотили. Но кто плакал так смертельно — не ведала она.

И вот, выйдя на дорогу, они пошли в лес, где должен был лежать меч, в этот самый момент увидали: на полянке беспомощно стоял на своих тоненьких ножках мелкий лосенок. Он жалобно поглядел на Уреньгу и доверительно отправился к ней.

— Бежим, Уреньга! Бежим скорее. Дженибек отправит погоню. И тогда откроется ему, кто кидал меч. Скорей бежим! Меч отыщем позже.

Так сказал пастух. Но Уреньга как будто бы застыла, осознав, в кого она попала: мать лосенка унесла ее меч.

Не напрасно спешил Бикбулат. Ветром принеслась погоня. Ни Уреньга, ни Бикбулат опоздали скрыться. Обоих тут же заковали в цепи, а на другой сутки сам Дженибек делал выводы их.

— Шайтан сидит в данной девке! — грозно кричал старик. — Она посмела поднять руку на своего владыку, но слава аллаху, что он отвел ее меч… — И повернувшись к Уреньге, мурза задал вопрос ее: — А сейчас скажи, дочь шайтана, может, ты жалеешь, что подняла руку на своего владыку, на меня?

Не сходу ответила Уреньга. Она безрадосно поглядела около себя — на горы и леса, как будто бы прощалась с ними навсегда. Чуяло ее сердце: не видно ей больше этого ни при каких обстоятельствах. Твёрд был мурза. Врагов не прощал, а просить пощады она не станет. И, гордо тряхнув головой, Уреньга ясно и твердо проговорила;

— Жалею об одном, что не промахнулась.

И, может, Уреньга сказала бы еще чего-нибудь, но сейчас загремел цепями Бикбулат. Он был целый избит, в порванной рубахе. Видно, откуда-то он сбежал, дабы спасти Уреньгу. Но пять конников, верных псов Дженибека, схватили пастуха в этот самый момент же прикончили его.

Наутро Уреньга была ослеплена и слугами Дженибека отведена на большом растоянии в хребты. И, видно, так на большом растоянии ее увели, что позже люди, хоть им за это угрожала смерть, как ни искали — не нашли. Лишь много-много лет спустя один охотник в горах наткнулся на скелет, целый обглоданный зверями, около которого лежала девичья коса.

Так погибли Уреньга и Бикбулат. Всей душой они ненавидели Дженибека, а вот бороться с этими, как он, еще не обучились.

Позднее Салават Юлаев в своих песнях славил и Уреньгу, и Бикбулата, и всех-всех, о ком люди предания и сказы сложили…

Агидель — башкирское наименование реки Белой (происходит от тюркского ак — белый, и идель — так в старину именовали Волгу), левого притока Камы.

Берет начало в болотах к востоку от горы Иремель (Южный Урал). В верхней части имеет низкие заболоченные берега. Ниже поселка Тирлянский равнина резко сужается; на отдельных участках склоны реки круты, обрывисты, покрыты лесом. Ниже впадения правого притока реки Нугуш, по мере выхода на равнину, равнина неспешно расширяется; по окончании впадения реки Уфы Белая представляет собой типично равнинную реку. Протекая по широкой пойме, изобилующей старицами, река образует большое количество излучин и разбивается на рукава.

Река на Южном Урале, левый приток реки Уфы. Берет начало из болота Клюквенное, расположенного на стыке хребтов Уреньга и Аваляк. По одной версии, топоним Ай (Айле) случился от названия одной из пришлых родоплеменных групп, имевшей родовой символ (тамгу) в виде полумесяца (ай). А самую первую попытку растолковать происхождение топонима предпринял историк и географ В. Н. Татищев: Ай в переводе с башкирского — луна, лунная (аи — луна, месяц). У древних башкир луна считалась высшим божеством, дарившим радость и красоту людям. Быть может, данный чтимый образ, как понятие красивого, взял отображение в географическом имени, характеризуя природу места, каким есть река Ай, т. е. лунная, в значении прекрасная, как луна, красивая женщина, либо переосмысленное — яркая.

Акуля Громадная и Малая — два озера, расположенные неподалеку от города Кыштым Челябинской области. Наименование происходит от видоизмененного башкирского топонима Аккуль, т. е. белое, чистое озеро (ак — белый, кул— озеро).

Одна из самых известных вершин центрального хребта Урал-Тау в районе Златоуста. Наименование взяла по окончании восхождения на вершину наследника престола Александра Николаевича (потом императора Александра II). До этого называлась Сторожевой сопкой, поскольку на ней, по преданию, на протяжении крестьянской войны 1773-75 гг. был сторожевой стан Пугачева.

С вершины сопки раскрывается красивая панорама: на западе — близлежащие районы Златоуста с прудом на переднем замысле, чуть севернее — Уральская сопка и простирающийся за ней хребет Ицыл, на востоке — Ильменские горы.

Рядом, недалеко от станции Уржумка, стоит столб Европа-Азия, установленный в честь приезда Александра II в 1837 году.

Наименование озера Аргаяш (Челябинской области) и расположенного на его берегу поселка в источниках XIX века звучит пара в противном случае — Яргояш, что разрешает возвести его к башкирским словам яр — берег и кояш — солнце, т. е. Солнечный берег. Кроме этого соответствует старому тюркскому мужскому личному имени Агайяш (Ергаяш, Аргайяш).

Остров на озере Тургояк, известный своими громкими археологическими находками.

Мегалиты острова Веры — это таинственный неповторимый комплекс мегалитов, дольменов, обелисков, открытый сравнительно не так давно археологами. Археологи уверены в том, что большое количество тысячелетий назад остров Вера был сакральным, священным местом, необычным религиозным центром. Во все времена тут было множество культовых сооружений, люди приезжали сюда за тайными знаниями, поклонялись созданным святилищам.

Небольшой остров на озере Тургояк постоянно славился преданиями. Говорили: в начале XIX века тут в каменной землянке жила отшельница Вера. Поговаривали, что еще раньше тут прятались соратники Пугачева и в честь одного из них остров продолжительное время назывался Пинаевским. Но приехавшие на остров археологи узнали, что каменная землянка Веры была выстроена не в десятнадцатом веке, и потом не в XVIII, а пара тысячелетий назад.

Продолжая раскопки, ученые нашли на острове каменную кладку старого жилища. Вероятнее, примерно 5–8 тысячелетий назад на озере случилось землетрясение и резко вставшая вода залила древнее жилище, а после этого ушла. Рядом на берегу озера раскопаны квадраты стоянки. Тут ученые нашли керамику двух типов. Потом — старая каменоломня. Без особых изучений тяжело сказать, в то время, когда как раз тут добывали камни. Огромные валуны хранят следы действия человека. Видно, куда мастера вставляли штыри, дабы расколоть камень. От их работы края валунов как бы покрыты зубцами. Дайверы нашли такие камни на большой глубине неподалеку от острова. Значит, добытый камень зачем-то переправляли на берег. Вот лишь неясно, для чего: на берегах Тургояка такая порода гранита сплошь и рядом. Возможно, в эру неолита из этого увозили на материк сырье, которое считали сакральным. Дальше — еще пара древних рукотворных объектов, назначение которых пока полностью неясно.

В нескольких шагах от предполагаемой гробницы — мегалит. Традиционно мегалитами именуют культовые сооружения из необработанных каменных глыб. Еще совсем сравнительно не так давно ученые были уверены, что в нашем крае мегалитов нет и ни при каких обстоятельствах не было. Последние находки всецело опровергают это устаревшее вывод. Данный мегалит вернее назвать дольмен — погребальный ящик, накрытый каменной плитой. Он складывается из трех камер и коридорчика, его размеры достаточно внушительны, а в возможно подняться в полный рост. Мегалит строго ориентирован на запад, и ученые увидели, что в сутки равноденствия на закате луч солнца заглядывает в подземелье, проходит через всю пещеру и останавливается на противоположной стороне. На этом основании археологи высказали предположение, что, быть может, мегалит был выстроен с календарными целями.

Рядом от главного мегалита — мегалит номер два. А рядом с ними — каменная гора, на которой установлен железный крест. Гора эта не рукотворная, но и сейчас она завлекает визитёров острова. А когда-то сзади останца, где сложился природный навес, предки добывали камень, причем на некоторых отщепах сохранились следы охры, которой были испачканы руки мастеров. Тут оставляли сосуды и раскалывали принесенные с материка камни. Ученые нашли сколы горного хрусталя и кварца, которых нет на острове. Тут же отысканы тесла из камня и дерева, каковые имели возможность употребляться как стамеска либо для выделки кожи животных и человека. Наконец, как раз тут отысканы вещи, возраст которых достигает 10 тысяч лет.

Не считая древних монументов на острове имеется весьма увлекательные староверческие объекты. Это и землянки, в которых ютились обитатели скита, и молельня с каменным крестом на берегу озера, и староверческое кладбище, где были похоронены святые отцы. Архитектор Филянский, обрисовавший остров в 1909 году, говорит, что около молельни прямо на деревьях были развешены резные деревянные иконы. Ученые желают вернуть это место, от которого остались лишь развалины.

Салим Фаттыхов, кандидат культурологических наук, предположил, основываясь на культурных традициях различных народов, что грандиозные постройки острова связаны не с погребениями, а с культом матери-прародительницы. Он уверен в том, что менгиры имели возможность изображать фаллические знаки, женские божества либо же детей Матери-Земли, вышедших из ее тела, а мегалиты могли быть чертогами Матери-Земли либо макетами материнского чрева. И тогда остров Веры в различные исторические периоды для различных народов мог быть региональным центром, где в определенное время года проводились обряды жертвоприношений, мужских и женских инициации, и обряды рождений и перерождений. Свои предположения ученый подтверждает не только бессчётными примерами из разных эпосов, но и географически: остров Веры, так же как и другие таинственные монументы, такие как Аркаим, Ахуновский кромлех, Стоунхендж, Ньюгрэндж, находится на 55 широте… Так это либо нет, продемонстрирует время.

Самая северная и наиболее широкая по площади вершина Солидного Таганая (ее высота 1112 м) складывается из трех гребней. Находится в 20 км к северо-востоку от муниципальный черты Златоуста и отделена от южного кряжа хребта широкой межгорной равниной, которая называется Большой Лог.

В силу своих размеров Дальний Таганай отличается громадным разнообразием горных пород и растительности. Западный гребень сложен кристаллическими сланцами, а его северная часть окружена реликтовыми березово-еловыми лесами с редкими скальными выходами пород. К югу лес неспешно уступает место тундровой растительности. Тут на ровном плато везде разбросаны темно-серые останцы, а само плато покрыто горной тундрой. Центральный гребень — это громадный кварцевый выход длиною не меньше километра. Восточный гребень — коническая гора среди тундрового ландшафта, складывающаяся из тех же сланцев. Своим шестикилометровым отрогом, вытянутым на северо-восток, Дальний Таганай плавно переходит в хребет Юрму.

В восточной части Дальнего Таганая была расположена высокогорная метеостанция Таганай-гора, открытая 20 августа 1932 года и просуществовавшая шестьдесят лет. Место это было выбрано не просто так, поскольку недаром Дальний Таганай именуют кухней златоустовской погоды. Солидную часть года тут дуют сильные ветра (среднегодовая скорость ветра достигает 10,3 м/с, большая — свыше 50 м/с), стоят туманы (около 240 дней в году), а зимний период иногда неделями не прекращаются метели (около 132 дней в году). Но в ясный сутки с вершин Дальнего Таганая на десятки километров около раскрывается во всей красе широчайшая панорама Златоустовского Урала.

Вот как обрисовывает занимаюший ранее пост начальника метеостанции Таганай-гора В. Пономарев буйства свободной стихии на Дальнем Таганае:

Сперва ветер налетает порывами. Позже устанавливается и дует ровно, но еще не очень сильно. По прикатанному снегу ползут, ползут снежные змеи. В случае если идешь в такие минуты на площадку, то приходится прятать лицо от снега, ложиться на ветер, дабы не опрокинуться. Особенно тяжело идти около скал: они не смогут обезопасисть от ветра, и он, обтекая их со всех сторон, начинает метаться, и ты не знаешь, откуда он налетит на тебя в следующее мгновение. Уж лучше держаться подальше от таковой защиты. Разумнее выйти на голое место, где ветер несется лишь в одном направлении на восток.

Свист ветра, запутавшегося в оттяжках антенн, в доме воспринимается в противном случае, чем на улице. В сенях оглушает грохот металлической крыши, как будто бы по ней проезжает асфальтовый каток. В щели, каковые раньше не замечались, пробивается снег, и скоро около них вырастают сугробы. В самом доме грохот мало тише. Печь гудит ровно и зло.

Возможно топить печь, закрыв трубу, все равно дым уходит в нее. Такая тяга.

Куда девается ветер? Тут, по крайней мере, думается, что он, разогнавшись, срывается в космическое пространство, по причине того, что нереально держаться около земли на таковой скорости. Крыша грохочет. А что если в один раз сдует ее совсем, совместно со стенками, и окажешься ты в домашнем одеянии на таком ветру? Кожа от таковой мысли делается шершавой…

И без того пара дней и ночей, с маленькими перерывами, несется обезумевший ветер.

Самая южная вершина Солидного Таганая находится в 7 км к северо-востоку от муниципальный черты Златоуста. Своим названием сопка обязана исследователю Южного Урала В. П. Сементовскому, который в начале XX в. назвал ее Двуглавой за характерную разрезанность вершины надвое. На многих топографических картах второй половины XX в. эта вершина именуется горой Небольшой Таганай (не путать с хребтом Небольшой Таганай, который расположен немного восточнее). В некоторых источниках Двуглавая сопка называется еще Ближним Таганаем. А местные обитатели довольно часто именуют ее просто Таганаем.

На южном и юго-западном склонах Двуглавой сопки альпийские луга, березовое криволесье, заросли горца альпийского и черничника. На южном склоне расположен так называемый скалодром — большая гор высотой более двадцати метров с причудливыми формами, напоминающими средневековой готический собор. Эта гор изобилует практически вертикальными скальными стенками и довольно часто употребляется альпинистами для тренировок и соревнований (из этого и наименование).

Южная вершина сопки в последние годы взяла у туристов имя Перья (за характерные формы составляющих ее скал), а златоустовские старожилы значительно чаще именуют ее просто Левой стороной. Высота ее образовывает 1034 м. На восточном склоне Левой стороны, на высоте 690 метров находится известный Белый ключ — самый знаменитый таганайский источник. Вода в нем очень прозрачна и вкусна, несравнима ни с какой другой. Свое наименование источник получил от глыб белого кварцита: дно источника, покрытое осколками кварцита, как будто бы источает свет, что придает ему особенную прелесть.

Северная вершина Двуглавой сопки достигает высоты 1041 м и представляет собой дугообразный гребень, вытянутый в юго-восточном направлении. Склоны покрыты бессчётными каменными осыпями — курумниками, а сама вершина складывается из террас, скальных стенок и расщелин. Туристы именуют эту вершину Бараньими лбами, а местные обитатели Правой стороной Таганая. У ее восточного подножия пара ключей, носящих общее наименование Гремучие.

В седловине между Откликным гребнем и Круглицей расположена Равнина Сказок (местное наименование — Песочные горки) — неповторимый по красоте участок подгольцового не высокий хвойного леса (ель, пихта) с полянами из ягодников (брусника, голубика, черника), горных трав и можжевелового стланика, с бессчётными причудливыми останцами, сложенными сахаровидными кварцитами.

В далеком прошлом тут происходили интенсивные тектонические подвижки. Зерна кварца, слабо скрепленные кремнистым цементационным веществом, в течение нескольких геологических эр испытывали трение приятель о приятеля и купили легко окатанную форму, практически лишившись цементационных веществ. В относительно спокойное время порода подвергалась физическому выветриванию и купила матрацевидные формы, а материал выветривания в виде белого как снег кварцевого песка отлагался по склонам седловины, сконцентрировавшись сейчас на узких тропинках, протоптанных человеком.

Вот что об этих местах сто лет назад писал уральский публицист В. А. Весновский: Тут масса нагроможденных друг на друга огромных каменных глыб, часто самых причудливых форм, напоминающих какие-нибудь грандиозные мавзолеи, воздвигнутые какими-то гигантами-богатырями над могилами своих друзей. Суходол, отсутствие растительности, не считая мхов различных пород, дополнят мрачную, не смотря на то, что и величественную картину сказочного кладбища.

Гора Зуртау находится в Чебаркульском районе Челябинской области. В переводе с башкирского ее наименование свидетельствует громадная гора (зур — большой, may— гора) и, по-видимому, показывает на ее размер относительно с окружающими горами.

Озеро Зюраткуль — одно из самых высокогорных озер Урала (724 м над уровнем моря) — находится западнее южной части хребта Уреньги. За озером, на юго-западе, просматривается хребет Нургуш, а с другого берега видны примыкающие к нему хребты Москаль и Зюраткуль. Из озера вытекают две реки: Большая и Малая Сатка . Сатка переводится с башкирского как искра. Это неповторимое озеро — жемчужина Национального парка Зюраткуль.

В источниках XVIII–XIX вв. это озеро именуется Юрак-Куль, Юракул, Юракасы. Разумеется, топоним Зюраткуль имеется видоизмененное башкирское наименование Юрак-Куль — сердце-озеро. Вот как писал о Зюраткуле германский естествоиспытатель, географ и путешественник П. С. Паллас: В углу промеж ими (реками Громадная и Малая Сатка. — Ред.) находится посредственная гора Сатка-Тау, которая, думается, имеется отделенная часть большой и пространной вверх по Большой Сатке к югу лежащей горы Юрак-Тау… Юрак-Тау значит сердце-гора, и, думается, она была названа по причине возвысившейся тупой вершины, которая совсем гола и камениста.

На этот горе лежит достопамятное озеро Юрак-Куль, в которое многие впадают ручьи и из которого проистекает Громадная Сатка.

Следовательно, озеро было названо от горы Юрак-Тау, на которой оно расположено, и первоначально именовалось Юрак-Куль. Со временем наименование превратилось в Зюрак-Куль, после этого в этом слове сочетание двух согласных кк было заменено сочетанием тк, и появился топоним Зюраткуль. Это наименование передалось и горе.

В соответствии со своим названием, озеро Зюраткуль хранит множество тайн и преданий.

Ильменские горы — группа хребтов на Южном Урале, в окрестностях города Миасс — это богатейшая сокровищница всевозможных минералов. Они сложены массивно-кристаллическими породами (миаскиты, граниты и другие) с бессчётными пермагнитовыми жилами сложного и разнообразного минералогического состава, содержащими ильменит, апатит, гранат, топаз и другие. Горы покрыты лесами (сосна, лиственница, береза), большое количество лугов, болот.

Самые высокие точки — гора Ишкуль (660 м) и гора Ильмен-тау (753 м).

Территория, занятая Ильменскими горами, входит в состав Ильменского заповедника.

Ильменское озеро расположено на Южном Урале около южной оконечности Ильменского хребта на территории города Миасс на высоте 331 м над уровнем моря.

По северному берегу озера проходят автомобильная и железная дороги, тут расположена ЖД станция Миасс — Ветхий вокзал Транссибирской магистрали, и здания, входящие в городскую застройку. Западный берег — рекреационная территория: тут расположены база отдыха и детский оздоровительный лагерь. Тут же проходит Ильменский фестиваль авторской песни. Восточный берег не употребляется в хозяйственной деятельности, т. к. находится на территории Ильменского заповедника. Южный берег заболочен.

П. С. Паллас в своих записках, говоря об озере и хребте, информировал, что озеро местные башкиры кличут Именкуль, а хребет — Иментау. Каков же суть слова имен? Тут существует два мнения. По первому, имен свидетельствует надёжный, безвредный. Под этим понимается доступность и удобство места с позиций применения природных ландшафтов. По второму толкованию, это слово, быть может, имя собственное — имя человека либо наименование родовой группы, обитавшей тут, перешедшее к озеру и горам.

В базе имени башкирское слово имен — дуб, вероятнее, показывавшее на родовой тотем. Позднее в русском языке это слово, по чисто внешнему звуковому сходству, перешло в слово ильмен, с его значениями залив, озеро, старица.

Маленькое озеро с этим названием расположено у северного берега озера Тургояк. Наименование озера не имеет однозначного толкования. Существует пара любопытных преданий, связывающих его с личным башкирским именем Иныш, к которому добавлен русский суффикс ка. Но вряд ли они имеют под собой какое-то настоящее основание.

По другой версии, слово инышко происходит от башкирского слова инеш, что свидетельствует мелкое. Весьма похожий на правду вариант, но дело в том, что это слово у башкир употребляется для обозначения лишь мелких речек и ручьев. Но по звуковому составу топоним легко сближается с другим башкирским словом — йенеш, что означает рядом, около, около, т. е. рядом расположенное, смежное озеро. А ведь озеро Инышко и в действительности есть смежным по отношению к озеру Тургояк, от которого оно отделяется только узким перешейком в 200 метров.

Гора Иремель (высота 1582 м) — вторая по величине вершина Южного Урала. Наименование ее в различных переводах свидетельствует или священная гора, или седло всадника. Д. Н. Мамин-Сибиряк, побывавший на данной горе, сравнил ее с большим кораблем, севшим на мель.

Иремель находится северо-восточнее горы Яман-Тау и западнее хребта Урал-Тау (до него около пятнадцати километров), в верховьях реки Белой, между хребтами Бакты (который расположен совсем рядом и за которым далеко видна замечательная Зигальга) и Аваляк, являясь юго-западным отрогом последнего. От массива Иремель начинается достаточно протяженная цепь хребтов, идущих на север: Аваляк, Уреньга, Большой Таганай, Юрма.

Иремель представляет собой громадный, в виде двойной семнадцатикилометровой подковы, горный массив, в который, не считая двух основных вершин, входят отходящие от него отроги, такие как Жеребчик, Суктаж, Синяк и др. Он отличается сложным рельефом: нагорные террасы, скальные вершины и останцы, россыпи камней — курумники.

Близко расположены сосуды на лице

Иремель, как и Яман-Тау, имеет две вершины, соединенные террасой на высоте 1300 м. Основная — Большой Иремель высотой 1582 м с плоской вершиной и отдельными скальными выходами, образующими ее. Она имеет и второе наименование — Большой Кабан (кабан переводится как стог). Вторая вершина — Небольшой Иремель (1449 м) — находится в пяти километрах северо-восточнее и имеет пять скальных выходов.

Ориентир для выхода к Иремелю — село Тюлюк, из которого он хорошо виден, — находится практически у подножия массива. Подъем на вершину не редкость сложен, особенно зимний период и ранней весной. Весной, начиная с лесной территории, большие камни в россыпях перемежаются со снежниками, глубиной по пояс и больше.

Озеро Иткуль, расположенное на севере Челябинской области, в 20 километрах от города Верхний Уфалей, окружено горами. Самая высокая из них — гора Карабайка (544 м) — находится на юго-западном его берегу и сильно выделяется среди соседних низких вершин. Тут же в озеро Иткуль впадает маленькая речка Карабайка, наименование которой восходит к татаро-башкирскому карабай, дословно — тёмный бай (богач).

Наименование самого озера, по распространенной версии, производится от башкирских слов ит — мясо, кул — озеро, и свидетельствует, соответственно, мясное озеро, т. е. озеро, богатое рыбой. Но такое объяснение не есть убедительным. По другой версии, слово иткуль в древние времена звучало как иккуль либо, в случае если правильнее, ыййккуль, что может значить священное озеро.

Но, более правдоподобным думается предположение, что в базе названия — тюркское личное мужское имя Иткол, обширно распространенное прежде у башкир. Так имели возможность именовать обладателя-вотчинника, предводителя рода или всю обитавшую тут родовую группу.

Озеро прекрасно. На нем расположен уникальный остров, складывающийся из груды камней и валунов, который с далека напоминает стадо коров, забравшихся в воду от зноя. Еще более привлекает внимание красивый Шайтан-камень (тюркское шайтан — не добрый дух, линия) — одинокая гор, стоящая в воде на большом удалении от берега. Шайтан-камень игрался ключевую роль в жизни людей. В случае если лето выдавалось дождливым и небо закрывали облака, на Шайтан-камне, дабы привести к солнцу, приносили в жертву белого барана. В случае если же случалась засуха и нужно было выпросить у всевышнего ливень, на камне следовало зарезать тёмного барана.

Люди облюбовали это озеро еще 7000 лет назад. Последние триста с лишним лет на озере живут башкиры. Но и до них на берегах кипела жизнь. Кое-какие археологи кроме того утверждают, что существовал таковой народ — иткульцы. 2700 лет назад они появились и через четыре столетия пропали. Иткульцы были металлургами и кузнецами. Их время относится к раннему железному веку, но они являлись экспертами по меди и латуни. На месте их городищ археологи находили металлургические печи (до трех десятков печей на одном месте), и шлак, руду, тигли, литейные формы. Найдя поразительное сходство медного оружия, которое ковали иткульцы, с оружием степных кочевников южных районов Урала, и обилие лошадей в стадах иткульцев, что необычно для жителей леса, археологи предположили наличие отлаженной системы рыночного обмена между южанами и северянами.

Озеро Кисегач (либо Большой Кисегач) — одно из самых прекрасных и больших озер Челябинской области. Оно есть монументом природы. Его протяженность около пяти километров, ширина более четырех, глубина — более тридцати метров. Водоем имеет тектоническое происхождение. Берега озера каменистые, покрыты лесом, изрезаны бессчётными заливами. Западный берег — граница Ильменского заповедника. На Кисегаче одиннадцать островов. На них гнездятся дикие утки и чайки.

Озеро Кисегач — одно из самых чистых озер области. Сейчас вода в нем столь чистая, что дно просматривается на глубину двенадцати метров.

Гора Круглица (1178 м) — наивысшая точка хребта Большой Таганай. Находится в 15 км от Златоуста, между Дальним Таганаем с севера и Откликным гребнем с юга. Круглицу в простонародье именуют Круглой сопкой, Круглым Таганаем. Свое имя гора взяла за свою округлую форму.

Николай Рерих считал Круглицу одним из наиболее благоприятных мест для восприятия космической энергии, на вершине горы, согласно его точке зрения, расположен фокус Храма Света.

Склоны Круглицы — это сплошные курумники с редкими зарослями стелющегося можжевельника. Северная часть вершины представляет собой практически идеально плоскую площадку размером примерно 200×400 м, расположенную на высоте около 1100 м и покрытую ситниково-голубичной тундрой. На юге этого высокогорного плато расположена так называемая башкирская Шапка-горка, напоминающая очертаниями тюркский головной убор и являющаяся самой высокой точкой Круглицы в целом.

Белые кварциты Круглицы в большинстве своем покрыты лишайниками, отчего в ясную солнечную погоду вершина окрашивается в ласковейшие зеленовато-белые тона. Солнце, нагревая камни, увлекает своим теплом влагу из трещин (подножие горы — это практически сплошное болото), воздушное пространство делается прозрачным, легкоподвижным и формирует необычный эффект покачивания огромной горы. Думается, что Круглица вот-вот оторвется от своего подножия.

Подъем на Круглицу сложен и небезопасен, потому, что ее склоны — это сплошное нагромождение огромных каменных глыб, многие из которых неустойчивы и смогут качнуться от мельчайшего толчка. С вершины Круглицы раскрывается красивейший вид на окружающие хребты, а в облачную погоду возможно замечать, как облака стекают из этого в межгорные равнины.

С Круглицей связана одна курьезная история, героем которой есть великий германский естествоиспытатель, географ и путешественник Александр Гумбольдт. В 1829 году экспедиция Гумбольдта посетила Миасский завод, входивший в Златоустовский горный округ. Гумбольдт осмотрел минеральные копи Ильменских гор, а побывав в Златоусте, в окрестностях которого участники экспедиции ознакомились с Таганайским горным массивом, высказал предположение, что Круглица есть конусом потухшего вулкана, сделав данный вывод по характерным очертаниям горы, без детального анализа горных пород. Позднее это предположение ученого, но уже в виде неоспоримого факта, начало гулять по популярной литературе. Вот что писал, к примеру, в очерке Русская Швейцария (1892) П. П. Падучев: Значительно уникальнее Таганайские горы, между которыми невольно останавливает на себе внимание Круглая сопка, характернейшая форма вулкана, с верно обточенными боками и шишечкой на вершине, напоминающей шишечку на шляпе мандарина. Ему вторил В. А. Весновский в своем Иллюстрированном путеводителе по Уралу, изданном в Екатеринбурге в 1904 году: Круглица, лежащая к северу от Откликной, воображает наивысшую точку хребта, как раз 564 сажени. Сопка эта есть кратером потухшего вулкана.

На самом же деле Круглица, как и остальные вершины Таганая, сложена белыми, розовыми, вишневыми кварцитами с включениями авантюрина и к вулканизму не имеет никакого отношения. Естественно, никакого кратера на Круглице нет.

Река Миасс берет начало на восточном склоне хребта Урал-Тау, течет на север вдоль западного подножия Ильменского хребта, а после этого по Зауральской равнине и Западно-Сибирской равнине, впадает в реку Исеть. Так, протекает по Челябинской и Курганской областям.

По одной версии, топоним Миасс происходит от тюркских слов мийя, что означает топь, топкие места, болота, трясина, жирная глина (другое его древнее значение — мозг) и су — вода, река. Соответственно, Мийя-су значит река, вытекающая из болотистых, топких мест. Такое объяснение можно считать в полной мере приемлемым, потому, что река Миасс вправду берет начало из топкой болотистой местности.

По второму толкованию, топоним Миасс весьма старый, дотюркского либо древнетюркского происхождения. Считают, что он пришел из языков некогда живших на Урале народов. И это также в полной мере возможно. Сравнивая наименование Миасс, к примеру, с кетскими топонимами: Майзас, Мийзас, Мазас, Мизас, Мийес и др. (где сес свидетельствует вода, река), видящимися в бассейнах Оби и Иртыша, в местах обитания кетов — предков хантов и манси, возможно утверждать, что слово Миасс восходит к языку хантов, манси и эвенков. Косвенно подтверждает это да и то событие, что в документах XVIII века наименование реки пишется как Мияс, Мияз, Миясс.

Хребет Нургуш находится в Саткинском районе Челябинской области. В переводе с башкирского данный топоним свидетельствует яркая, прекрасная птица (нур — свет, сияние, великолепие, гуш (кош) — птица). Вправду, хребет Нургуш, включающий в себя одну из больших вершин Южного Урала (гора Нургуш, 1406 м), владеет несомненным величием, и образное мышление народа в полной мере имело возможность соотнести его с высоко летящей сияющей птицей.

Откликной гребень — одна из вершин хребта Большой Таганай (1155 м) — расположен перед горой Круглица, в 12 км от Златоуста. Создающие его неповторимую конфигурацию пара гребенчатых отвесных скал высотой до 100 м с далека напоминают окаменевшего ящера.

Откликной гребень — монумент природы. Обстоятельство происхождения его названия — эхо, образующееся на восточном склоне Откликного гребня от человеческого голоса.

Сугомакская пещера находится на восточном склоне горы Сугомак в 5 км от Кыштыма. Она находится в маленьком изолированном массиве белого мрамора и есть единственной на Урале пещерой, образованной в мраморной породе водой. Будучи основной местной достопримечательностью, пещера складывается из трех гротов, соединенных узкими проходами. Третий грот частично заполнен водой.

Посредством эхолокации исследователи пещеры сравнительно не так давно нашли под толстым слоем осадков как минимум три необыкновенных объекта дискообразной формы, лежащих на глубине до восьми метров. Происхождение их пока остается под вопросом. Под водой имеются кроме этого затопленные полости, каковые, быть может, открывают путь в новые районы пещеры.

С именем Сугомакской пещеры связано много преданий и преданий.

Сулея (башкирское Пилейэ — негромкая равнина: выпивал — негромкий, спокойный, уя — равнина) — хребет и одноименная гора в Саткинском районе Челябинской области.

Хребет Сулея находится в междуречье Ая и Юрюзани, между хребтом Жука-тау и городом Юрюзань. Протяженность — около 50 км. Наиболее большие вершины — Красная репка и Сулея.

Большой Таганай — горный хребет на Южном Урале длиной 25 км. Он имеет несколько гор и вершин; самая высокая из них — гора Круглица (1178 м). Сложен кристаллическими сланцами и кварцитами.

На склонах растут сосновые леса с примесью ели, березы. На вершине останцы причудливой формы, каменные россыпи. Одна из основных достопримечательностей Таганая — курумники, многокилометровые каменные реки.

Уникальность этого известного хребта пребывает в том, что любая из его вершин имеет весьма необычную форму, очень сильно отличающуюся от других. Двуглавая сопка (Ближний Таганай) с остроконечными горами; узнаваемый с любой точки, похожий на спину динозавра Откликной гребень; уникальная кругловершинная Круглица; впечатляет своей массивностью Дальний Таганай, на котором зафиксированы рекорды скорости ветра.

Параллельно с Солидным Таганаем, восточнее его, идут два хребта мельче — Средний Таганай и Небольшой Таганай, северные вершины которых сходятся.

Таганай переводится с башкирского как подставка луны (таган — подставка, треножник, ай — луна). Это толкование возможно встретить в десятках публикаций, начиная от трудов П. С. Палласа. Но объяснение не совсем точно, поскольку в соответствии с грамматическими правилами переводить нужно не подставка луны, а подставка-луна. Но в случае если учесть, что тюркское ай — луна — метафорически довольно часто употребляется для обозначения чего-то весьма прекрасного, выделяющегося, тогда слово Таганай возможно перевести как Лунный треножник (лучший, прекрасный). В полной мере возможно, что образное видение местных татар либо башкир отыскало в хребте Большой Таганай (правильнее в его южной части, где сходятся Двуглавая сопка, Откликной гребень и Круглица) подобие большой и прекрасной треноги, тагана, очень серьёзного предмета тюркского быта. Но и это еще не все. Так как конечный элемент слова Таганай — это еще и древнетюркский суффикс ай с уменьшительно-ласкательным значением. Значит, Таганай — это треножничек, таганочек.

Имеется и другие толкования. Топонимист Г. Е. Корнилов уверен в том, что слово Таганай восходит к башкирскому тыуган ай may — восходящей луны гора, гора молодого месяца. (Увидим, что в определенные дни года с юго-западных предгорий Таганая возможно замечать восход луны точно над трехглавым Солидным Таганаем).

Совсем необыкновенное толкование приводит краевед В. В. Поздеев, обращаясь к кетскому языку, где имеется слово тугыннынг — гребень. Считают, что около тысячелетия назад предки кетов жили на Южном Урале, а позднее башкирские племена имели возможность перенять от них непонятное наименование, потом упростив его до более привычного своему языку слова.

Какая из версий самая верная, сказать тяжело, потому, что Южный Урал с старейших времен был перекрестком, где сталкивались три великие языковые семьи: индоевропейская, финно-угорская, тюркская. Многие топонимы имели возможность пара раз переосмысливаться, перениматься народами друг от друга.

В XVIII–XIX вв. район Таганая изучили многие большие отечественные и зарубежные ученые. Сейчас эту работу продолжают эксперты природного национального парка Таганай. Таганай упоминается в десятках разных изучений, в популярной и туристической литературе. В первый раз же в российских энциклопедических изданиях он обрисован в Географическом словаре Российского страны, собранном Афанасием Щекатовым (часть шестая, Москва, 1808 г.), где говорится: Таганай гора, Оренбургской губернии в Челябинском уезде, лежит при реке Ай, почитающаяся наивысочайшею из гор, лежащих при этот реке, имеет три бугра, и в июне месяце снег, покрывающий оную, с нее не сходит.

Свое начало река Тесьма (еще ее именуют Голубая Тесьма, либо Громадная Тесьма; ее самый большой приток — Малая Тесьма) берет в заболоченных западных предгорьях Солидного Таганая, в районе Круглицы, на высоте 750 метров. В верхнем и среднем течении она течет в елово-пихтовых лесах по территории национального парка Таганай, в нижнем — в пределах муниципальный черты Златоуста, впадая в Златоустовский пруд на высоте 413 метров.

Правый берег Тесьмы возвышен, левый во многих местах заболочен. По своему характеру Тесьма типично горная река. Весеннее половодье начинается в последних числах Апреля. Протекает бурно и быстро. Высокая вода стоит пара дней, после этого спадает. В середине мая уровень воды снова поднимается из-за таяния снега в горах. Резкие подъемы воды бывают и на протяжении летних ливней. Река делается бурной, и переправиться тогда через нее фактически нереально. Так, летом 1923 года (по рассказам старожилов в последних числах Июля — начале августа, в то время, когда в лесу уже начала поспевать малина) по окончании сильного дождя с бурей Тесьма вышла из берегов, затопила пойменную часть и большой силой напора снесла новый Таганайский мост; она вырывала с корнем деревья и передвигала огромные кварцитовые глыбы. На протяжении этого наводнения в реке погибло 13 человек. Снова Таганайский (Киалимский) мост был снесен рекой по окончании затяжных июльских дождей 1994 года, действительно, на данный раз обошлось без пострадавших.

Температура воды в Тесьме кроме того в жаркие летние месяцы редко превышает 14–16 °C. Но она чистая и слабо минерализована (не более 60 мг/л). Хариусу европейскому, который время от времени видится в Тесьме, такая холодная чистая вода не помеха, скорее напротив. Когда-то на берегах Тесьмы возможно было встретить бобров (попытка их реакклиматизации предпринималась в 1970-х годах, но не увенчалась успехом), но потом бобры ушли: через чур уж шумно тут стало с приходом бессчётных туристов, рвущихся налюбоваться красотами Таганая.

Тесьма стала известной задолго до основания Златоустовского завода. Согласно данным летописей, русские рудознатцы в первый раз появились в районе Тесьмы в 1670-х годах во времена царствования Алексея Михайловича с целью поиска серебряных руд. В 1750-х годах на ее берегах получили первые лесопилки, сооруженные по приказу основателей Златоустовского завода Мосоловых. С этих лесопилок, по сути дела, и началась история Златоуста. Позднее по Тесьме сплавлялся лес, рубившийся на берегах ее притока Малой Тесьмы. А на рубеже XIX–XX вв. на ее берегах, в пределах муниципальный черты, размешались бессчётные полировочные заведения, маленькие мастерские, где кустари занимались выделкой столовых устройств из златоустовской стали.

Уже три четверти столетия златоустовцы выпивают воду из тесьминских водохранилищ. Первое из них выстроено в начале прошлого века (его воды затопили подземные выработки одного из таганайских металлических рудников); второе появилось на Малой Тесьме в 1960-е годы, а третье, самое громадное, сооружено в середине 70-х годов прошлого века.

В литературных источниках XVIII в. река Тесьма называется Тасма, что в переводе с татарского и башкирского свидетельствует лента, полоса. Наименование в полной мере оправдано. В случае если наблюдать с высоты окружающих гор, река вправду видится яркой лентой среди чёрной зелени лесов и горных понижений. Потом слово тасма было сближено с русским тесьма, которое и закрепилось как наименование.

Но, имеется и другое вывод. Узнаваемый эксперт по топонимике Челябинской области Н. И. Шувалов уверен в том, что подобное толкование в этом случае малоубедительно. Более убедительным ему думается предположение, что форма Тасма (позднее Тесьма) появилась уже на русской почве при несовершенном фонетическом восприятии распространенного старого тюркского географического термина шишма — маленькая речка, ручей, источник.

Озеро Тургояк — большое пресное озеро в Челябинской области — лежит на высоте 320 м, у подножия Ильменского хребта. Рядом расположен город Миасс, а к востоку от озера — Ильменский заповедник. Воды Тургояка отличаются броским голубовато-зеленым цветом и необычайной прозрачностью. Самое прозрачное озеро на Урале, Тургояк занесен в перечень редчайших водоемов мира. За кристальную чистоту воды (на глубине 20–30 метров видно все до камешка) его именуют младшим братом Байкала.

Площадь озера — около 27 км, протяженность — 6,7 км, средняя глубина 19 м, громаднейшая — 33,5 м. Рядом расположено озеро Инышко, имеющее с Тургояком гидравлическую связь. Основную роль в питании озера играются грунтовые воды. Питание всех водоносных горизонтов происходит методом инфильтрации атмосферных осадков, и за счет маленьких рек и ручьев, впадающих в озеро.

На озере находится остров Веры, известный своими громкими археологическими находками (см. Веры остров).

Озеро Увильды — одно из самых громадных озер на Южном Урале. Оно расположено на высоте 275 м над уровнем моря и имеет площадь в 68,1 км. Но особенно большим оно не выглядит, т. к. берега его извилисты. Средняя глубина Увильдов — 14 м, громаднейшая — 38 м. Котловина озера тектонического происхождения, крутые склоны, неровный рельеф дна.

За особенную красоту пейзажей, за целебность воды и воздуха Увильды именуют светло синий жемчужиной. Озеро заявлено монументом природы.

В 1975 году в следствии засухи в Челябинской области появился недостаток воды. Для восполнения этого недостатка был прорыт канал, по которому вода из Увильдов сбрасывалась в Аргазинское водохранилище. За время засухи уровень воды в Увильдах понизился на четыре метра и восстановился только через 2 десятилетия, к 2006 году.

Уреньга — горный хребет на Южном Урале длиной 65 км и высотой до 1198 м. Сложен кварцитами, кристаллическими сланцами и филлитами докембрийского возраста. Имеет крутые, покрытые сосново-березовыми лесами склоны. Высота основной вершины хребта, горы Два Брата — 1067 м. Хребет весьма красив и наряду с этим доступен: подъем на него возможно начать прямо в Златоусте, у главной площади, либо на тракте Челябинск — Уфа, на перевале.

Уреньгу еще именуют колыбелью рек. На всем ее протяжении (а это самый долгий хребет в Челябинской области) видится большое количество скал и вершин с необыкновенной формой останцев, возвышающихся над каменными россыпями.

Первое объяснение топониму Уреньга (в XVIII в. звучавшему как Урянге, Уранге) дал русский путешественник И. И. Лепехин. Он создаёт его от татарского урянге — клен. Соответственно, хребет Уреньга свидетельствует кленовый хребет.

По своей форме топоним близок кроме этого к диалектному татаро-башкирскому слову урангиу — виться, извиваться, крутиться. Вправду, контур этого хребта весьма извилист на громадном протяжении.

Озеро Чебаркуль расположено на восточном склоне Южного Урала, на высоте 320 м над уровнем моря, имеет площадь 19,8 км.

В озере обитают карась, щука, линь, акклиматизирован судак. Из Чебаркуля вытекает река Коелга (бассейн Оби). Берега красивы. На озере большое количество лесистых островов. На восточном берегу — город Чебаркуль.

Гидроним Чебаркуль происходит от башкирских слов сибер — прекрасный, кл — озеро, или от татарских слов чыбар — пестрый, кл — озеро. Обе этимологии достаточно реалистичны.

Гора Юрак-Тау (от башкирского йурэк — сердце, may— гора) находится на правом берегу реки Белой. Тут, около Стерлитамака, на фоне равнинной местности возвышаются три конусовидные горы: Юрак-Тау, Куш-Тау и Тра-Тау (четвертая, Шах-Тау, съедена Стерлитамакским содово-цементным комбинатом). Эти неповторимые горы-одиночки — шиханы — являются единственные на земном шаре геологические образования, каковые сложены белыми массивными органогенными известняками с бессчётными остатками разнообразной морской фауны, характерной для раннепермских рифов.

Помимо этого, шиханы имеют богатую и необычную флору. Тут найдено большое количество реликтов и эндемиков, каковые заслуживают охраны. Животный мир шиханов кроме этого включает большое количество видов, обычных и для леса, и для степи. Исходя из этого шиханы воображают большой интерес для ботаников и зоологов.

Западный склон Юрак-Тау, весьма крутой и скалистый, употребляется скалолазами для тренировок. Тут довольно часто проводятся соревнования. Под шиханом Куш-Тау расположен дом отдыха Шиханы, около него проложена лыжная автострада. Юрак-Тау — наиболее удобный для визита и занимательный шихан. Взобравшись на его вершину, как на ладони возможно заметить всю окружающую местность, а также и все остальные шиханы.

Хребет Юрма, растянувшийся севернее Солидного Таганая, это достаточно привлекательная гряда гор с прекрасными горами, пышной июньской растительностью и осенним желтоцветьем. Говорят, но, что летом и в осеннюю пору там бывают сильные грозы со шквальными ветрами и весьма нередки туманы и дожди.

На Юрму комфортно выходить со стороны Карабаша, но возможно и с маршрута по Таганаю. Одна дорога от Карабаша выводит вас к уникальным Чертовым воротам, другая — к необыкновенной горе Сапог. Вдоль тропы, идущей по хребту, довольно часто видятся прекрасные курумники, уникальные сопки, каковые в северной части заканчиваются редко посещаемыми Северными горами. Подъем на хребет требует большой осторожности, т. к. его вершины сложены весьма узкими гребнями с бессчётными разломами. Помимо этого, склоны Юрмы заболочены и довольно часто встречают путника чуть проходимыми лесами. Недаром исходя из этого топоним Юрма довольно часто расшифровывают как не ходи. Вправду, башкирское Юрма (Йореуиме) — это сочетание двух слов: йореу — ходить и име — не.

О реке Юрюзань, левом притоке Уфы, с восторгом говорят все, кто хоть раз побывал на ее берегах, повидал скальные стенки с таинственными провалами пещер и гротов, кто купался в ее светло синий омутах и наслаждался игрой хариуса на безудержных перекатах. Берега реки овеяны преданиями и сказаниями о национальном герой Салавате, выросшем в этих местах.

Юрюзань берет начало на Южном Урале, к северу от массива Ямантау. Протекает по территории Челябинской области и Башкортостана. В верховьях течет в глубокой равнине; в среднем течении равнина расширяется, а к устью, в пределах Уфимского плато, снова сужается. Впадает в Павловское водохранилище. На Юрюзани стоит узнаваемый за пределами Башкирии курорт Янгантау.

В документах XVIII в. река именуется Юрезень, Юрьюзень, Эрезань, Джирьюзянь, Ерьюзян. Данный башкирский топоним в своей базе имеет географический термин узянь (узен), который переводится как равнина, и в этом нет разногласий. Относительно первой части слова — юр, по причине разнобоя в написании, высказано пара точек зрения: иор — резвый, бойкий, в значении стремительная, и юр (от башкирского ур) — земля. Более обоснованным нужно считать объяснение, по которому юр (и ур) — башкирское диалектное слово в значении громадная.

Ямантау — горный массив в Башкортостане. Главные вершины — Большой Ямантау (1640 м) и Небольшой Ямантау (1510 м). Большой Ямантау есть самой высокой горой Южного Урала. Целый горный массив окружен территорией Южно-Уральского заповедника, и проход в том направлении строго запрещен. Большой Ямантау представляет собой громадный курумник. Оттуда раскрывается вид на многие километры во все стороны. Хорошо обозреваются хребет Нары, небольшой Ямантау, хребет Машак, Кумардак. Видна кроме того Иремель, не обращая внимания на громадное расстояние.

На вершинах массива, окруженных труднопроходимыми обрывами и каменными осыпями, долго не тает снег. Они довольно часто покрыты густой облачностью.

В переводе с башкирского Ямантау свидетельствует плохая (либо злая) гора, т. е. гора, приносящая несчастье, от слов: яман — плохой, не добрый, ужасный, may — гора. Так башкиры именуют все горы и перевалы, подъем на каковые не редкость тяжёл из-за лесных чащоб, обилия каменных глыб, множества ручьев и речушек, страшных болот, и постоянных холодных ветров.

Янгантау — гора на правом берегу реки Юрюзань. Основная ее вершина представляет собой каменистое плато, из которого местами выходят кварцитовые глыбы. Над данной горой неизменно клубится тёплый пар, и ее наименование переводится с башкирского как Горелая гора, Горящая гора (янган — горелый, горевший, may — гора).

Башкиры говорят легенду о том, что давным давно, в то время, когда люди еще не знали огня, сошел с неба пламя на Янгантау, и люди разнесли его из этого по земле. Ученые же говорят, что гора сложена из битуминозных сланцев, медлительно окисляющихся под действием проникающего в гору воздуха. При окислении выделяется большое количество тепла, и тёплые газы поднимаются в атмосферу.

Словарь редких слов

Ажур — изящество, красота.

Аквамарин — прозрачные, зеленовато-голубые (цвета морской воды), и темно-голубые кристаллы берилла.

Александрит — минерал, разновидность хризоберилла.

Аметист — минерал, разновидность кварца, фиолетовой либо голубовато-фиолетовой окраски; кое-какие аметисты причисляются к драгоценным камням.

Аркан — веревка с петлей для ловли лошадей.

Аршин — старинная русская мера длины, равная 0,711 метра.

Атаман ватажный — тут: предводитель артели, старший над другими, начальник.

Бабай — старик, дедушка, дед.

Бай (стар.) — на Востоке большой землевладелец, богатый скотовод, ростовщик.

Байга — национальная игра у некоторых восточных народов, включающая в себя конные состязания, борьбу, стрельбу в цель и т. п.

Балаган (татарск.) — барак, сарай, навес.

Баскак — при татаро-монгольском иге — представитель ханской власти для сбора податей и надзора за выполнением ханских повелений.

Батожок — батог, другими словами трость, посох.

Батырь (батыр) — у восточных народов молодец, ловкий силач, храбрец, победитель, удалой наездник.

Берилл — минерал из класса силикатов. Цвет берилла весьма разнообразен. В зависимости от цвета, прозрачности и примесей различают фактически берилл — зеленые, желтовато-белые мутные кристаллы; аквамарин — прозрачные, зеленовато-голубые (цвета морской воды), и темно-голубые кристаллы; изумруд (смарагд) — прозрачные кристаллы густого травяно-зеленого цвета и т. д. Прозрачные красиво окрашенные либо бесцветные кристаллы идут в огранку как драгоценные камни большого преимущества.

Бешмет — верхняя мужская одежда, распространенная у ряда восточных народов; представляет собой доходящий до колен полукафтан, время от времени стеганый. В талии планирует в складки и подпоясывается. Надевается поверх рубахи под другую верхнюю одежду.

Бодыль (стар.) — ствол большого травянистого растения, срезанный, скошенный стебель, торчащий из земли.

В передел — в переработку (имеется в виду последний этап переработки, на котором из стали получают изделия заданных форм и размеров).

В покор — дабы воспитать послушание, повиновение, покорность.

Варнак — тут: творящий бесправие.

Вершник — верховой, едущий верхом на коне.

Вершним — верхом, на коне.

Вечерки — молодежные посиделки и сборища для работы и развлечений. В зависимости от времени года игры и песни в избе сменялись хороводами, песнями и играми на воле.

Вольгота (от слов легко и вольно) — свобода, возможность делать то, что хочется.

Головка — утолщенная либо выступающая вперед оконечность чего-либо, округлое завершение узкого стержня, в этом случае — рукояти сабли.

Гон — тут: преследование, погоня.

Горный хрусталь — прозрачный бесцветный кварц.

Горщик — тут, возможно, искатель драгоценных камней и металлов в горной местности.

Грива — хребет (чаще низкий, узкий и долгий), гребень, гряда.

Девка — тут в значении: женщина.

Древеса — мн. число от древо, дерево.

Дружка — приятель, побратим, ассистент.

Дудка — на рудниках шахта, время от времени шурф; колодец для добычи руд.

Елань — поляна, широкая прогалина, плешина.

Жаднющий — жадный, падкий на богатства.

Жила — трещина в горной породе, заполненная минеральным телом; пласт, слой одной породы, пролегающий в другой породе.

Завод — так прежде назывались не только заводские корпуса и цеха (как на данный момент), но и вся прилегающая к ним территория, на которой, например, жили заводские рабочие, мастера и т. д.

Заплески — берега, омываемые волной; следы волны.

Заподлицо — вровень с чем-либо, с другой поверхностью.

Зарок — тут: запрет под страхом проклятия; заклятье, заговор.

Здоровше — здоровее; тут кроме этого в значении лучше.

Золотой — русская золотая монета в десять и пять рублей.

Зряшный — никуда не годный, пустой.

Зыбка — колыбель, люлька.

Ичиги — мужская и женская обувь, высокие сапоги, сшитые из мягкой кожи либо цветного сафьяна, время от времени на мягкой подошве (тогда их носят с кожаными калошами). Распространены у части русского населения Сибири, татар, башкир, у многих народов Средней Азии и некоторых народов Кавказа.

К выгонке выяснил — выгнал.

Казовый — показной, выставленный напоказ, таковой, дабы представить с выгодной стороны.

Калым — выкуп, плата, уплачивавшаяся за невесту первоначально роду, позднее — родителям либо родственникам невесты.

Камора — от греч. kamara, т. е. свод. Тут: зала, гостиная.

Камча (татарск.) — нагайка, кнут либо плеть.

Канитель — тут: промедление, затягивание, задержка.

Квашня — деревянная кадка для теста.

Козырек — тут: род кокошника, женский головной убор.

Кокора — нижняя часть хвойного дерева, выкопанная из земли вместе с большим корнем, перпендикулярным к стволу, идущая на постройку барок.

Колки — маленькие рощи в лесостепи, образованные березой либо осиной, иногда ивой; в большинстве случаев тяготеют к увлажненным местам.

Колотились — тут: работали, добывали руду.

Кондовый лес — крепкий, плотный и здоровый, не трухлявый. От конда — боровая (не болотная) сосна, крепкая, мелкослойная и смолистая, растущая на сухом месте; кроме этого чистая, плотная и частослойная часть хвойного дерева, от сердцевины до блони (внешних, молодых слоев дерева).

Контора — тут: учреждение с административно-канцелярскими функциями при заводе, заводоуправление.

Копиист — писарь, писец, переписчик, канцелярский служитель.

Кострика — небольшие деревянистые части, отбрасываемые при трепанье и отческе льняных и пеньковых волокон.

Костяк — костяная база животного тела.

Кочевье — стоянка кочевников; местность, по которой кочуют.

Кошма — войлочный ковер из овечьей либо верблюжьей шерсти.

Крадче — крадучись, тайно.

Краснолесье — хвойный, в основном сосновый лес.

Крестный движение — праздничное церковное шествие с крестами, хоругвями и иконами.

Крична — свежая глыба вываренного из чугуна железа весом в 12 и более пудов.

Круг — тут: сходка, собрание обитателей деревни, поселка, завода.

Крыж — эфес, рукоять сабли и иного холодного оружия, образующая в большинстве случаев род креста.

Кудель — вычесанный и перевязанный пучок льна.

Кумыс (от тюрк, кымыз) — кисломолочный напиток из кобыльего (реже коровьего и верблюжьего) молока. Любимый напиток кочевых племен. Известен кочевым народам с глубокой древности. Приготовляется сбраживанием сырого кобыльего молока молочнокислыми бактериями и молочными дрожжами.

Курганные березы — растущие на насыпных курганах.

Курень — тут: селение около завода.

Курьи — болотистые заводи на подступах к озеру.

Литовка — русская громадная коса. Литовкой не тронуты — другими словами косой не кошены.

Лопотина — верхняя одежда, значительно чаще несложная, рабочая.

Лучина — узкая долгая щепка сухого дерева, которая в старину употреблялась для освещения избы.

Мастерко — подмастерье, рядовой ремесленник.

Миллионщик (стар.) — весьма богатый человек, миллионер.

Могутный — могучий, замечательный, сильный.

Молебен — краткая церковная работа с молитвенным обращением к Всевышнему, Богоматери либо святым. Различают просительные и благодарственные молебны.

Монисто — ожерелье из бус, монет либо каких-нибудь разноцветных камней.

Мочажина — мокрое, заболоченное, топкое место между кочками на болоте, низменном лугу и т. п.

На Нязях — возможно, имеется в виду река Нязя, приток Уфы.

На отличку — особый, хороший от других.

Набалованный — сломанный излишним потворством, потаканием, избалованный.

Наговор — знахарские заклинания, предназначенные привлечь к чему-либо сверхъестественную силу.

Наддача — тут: прибавка, повышение, наращивание скорости, ускорение.

Напредки — впредь, в будущем.

Нарядчик — тот, кто распределяет работы, посредник между рабочими и руководством завода.

Наушник — тайный клеветник, сплетник, доносчик.

Непогодь — непогода, ненастье.

Нечистый — одно из имен дьявола: нечистый дух.

Никола-угодник — Святитель Николай, христианский святой, чудотворец, прославившийся как великий угодник Божий (из этого и одно из его имен).

Обжиться — привыкнуть к новому месту, освоиться, приспособиться.

Обзариться — страстно привязаться, влюбиться.

Обсказать — поведать, передать.

Обутки — то же, что обувка, обувь.

Оздороветь — стать здоровым, выздороветь.

Окно — тут: остаток водоема, открытое углубление в болоте, трясине.

Околыш — обод головного убора, та часть его, которая облегает голову.

Оплошка — промах, неудача, оплошность.

Ордынец — обитатель Золотой Орды или человек, состоящий у нее на работе.

Орлец — старинное русское наименование минерала родонита.

Осередь — среди, среди.

Отсеялись — тут: закончили сеять.

Охочий — тут: не гнушающийся любой работой, любящий работу, работящий.

Паренка — пареная в печи репа или морковь.

Перебелять — переписывать набело, начисто черновую бумагу

Перевести — тут: обдумать, прикинуть.

Перекоряться — обмениваться взаимными укорами, упреками, перебраниваться.

Перла тёмная — тёмный жемчуг.

Платчишка — платок, платочек.

По Ураиму — река Ураим в тех же местах.

Поблазнило — привиделось, почудилось, померещилось.

Подаренье — презент, дар.

Подюжее — поздоровее, посильнее.

Позолотчик — мастер, занимающийся золочением, тот, кто золотит.

Позумент — шитая золотом либо мишурой тесьма, служащая для оторочки одежды, мягкой мебели и пр.

Поковка — обработанный ковкой кусок металла, готовое изделие.

Покос — безлесная равнина; луг; поле, которое косят.

Полоса — продолжительная, плоская и относительно узкая часть какого-либо предмета, чем-либо на нем выделяющаяся; довольно часто полосой именовали саму шашку, саблю.

Полуденный — тут: южный.

Полунощный (полуночный) — тут: северный.

Порадеть — тут: позаботиться, оказать помощь.

Порча — заболевание, причиненное колдовством.

Поскотина — пастбище, выгон.

Потайно — тайно, скрытно.

Правиться — направляться, идти.

Преисподняя — мифологический подземный мир, подземное царство, противоположное небесному, преисподняя.

Привет — тут: приветливость, нежное, дружелюбное обращение.

Прихлебатель — угодливый человек и подхалим, любящий пожить на чужой счет.

Провинка — вина, провинность, проступок, грех.

Проголосная — протяжная, заунывная.

Прожилье — прожилки, сухожилия.

Прясло — тут: часть изгороди от столба до столба.

Пуд — старинная русская мера веса, равная 16,38 кг (употреблялась до введения метрической системы).

Пустынник— отшельник, человек, поселившийся в пустыне, в уединении и из религиозных мыслей отказавшийся от общения с людьми.

Пышкать — тут: злиться, распаляться.

Пятиалтынный (пять алтынов) — монета в финансовой системе Киевской Руси либо сумма монет, равная 15 копейкам. Один алтын (от татарск. алтын — золото), первоначально равнялся шести столичным либо трем новгородским деньгам. Последняя позднее взяла наименование копейки. Из этого сохранившееся сейчас наименование пятиалтынный для 15 копеек.

Работные люди — рабочие на промыслах и промышленных фирмах в XVII–XIX вв.

Различка — отличие, несходство.

Рожок — сосуд с узким горлышком для надевания соски, служащий для кормления младенцев.

Рудяной — тут, возможно, в значении тёмный или кровавый (устар.).

Сажень — старинная русская мера длины.

Саманный — сделанный из саманного кирпича (изготавливался из глины с примесью навоза, и соломы, конского волоса или других волокнистых веществ).

Самое дорогое заветили — тут в значении: с кем связали свои самые сокровенные чаяния, на кого возложили самые заветные надежды.

Сапфир — драгоценный камень, разновидность минерала корунда, отличается синей либо светло синий окраской.

Сдалека — издали, с далека.

Сеюнчи — весёлая весть (Пламя, запрятанный в камне).

Скудаться (стар.) — тут: испытывать душевную боль, тосковать.

Слюда — группа минералов, характеризующихся очень идеальной спайностью; легко делятся на тонкие листочки, воображают серьёзную составную часть многих горных пород (гранита, гнейса, сланцев) и продуктов их выветривания (песок, глина).

Смердить — издавать плохой, зловонный запах.

Смешица — смесь, смешение.

Соловенький — от соловый: желтоватый, со ярким хвостом и гривой.

Становище — место стоянки, временного (и не только) размещения кочевого народа, стойбище.

Старица — всецело либо частично отделившийся от реки участок ее прошлого русла, в большинстве случаев, высохший; или замкнутый водоем, некоторое время сохраняющийся как озеро, а после этого преобразовывающийся в болото либо сырой луг.

Степочка — возможно, уменьшительное от степь.

Сторожиться — остерегаться, функционировать с опаской.

Сусло — сладковатый навар на муке и солоде, предназначенный к сбраживанию.

Табуниться — тут: планировать толпой.

Тальник — заросли кустарниковых ив.

Тенета — тут: паутина.

Той — у народов Средней Азии празднество, сопровождаемое пением, танцами и пиром.

Толмач — переводчик, устный переводчик с языка на язык, посредник в беседе между русским иноземцем и человеком.

Толмить — внушать, растолковывать, втолковывать.

Топаз — минерал из класса островных силикатов; возможно желтый, зеленый, светло синий, розовый, кроме того бесцветный; прозрачные бесцветные и красиво окрашенные кристаллы топаза — драгоценные камни.

Тулово — туловище, тело, торс.

Увал — вытянутая возвышенность с плоской, легко выпуклой либо волнистой вершиной и пологими склонами.

Угор — пригорок, крутой подъем.

Удумать — надумать, задумать, решиться на что-то.

Укараулить — выбрать, улучить.

Улещать — уговаривать, склонять к чему-нибудь ласками, лестью.

Улус — кочевое селение, стойбище.

Ума решиться — утратить рассудок, прекратить владеть собой.

Умом в отца издалась — тут: отправилась в отца, в отца уродилась.

Урман — дикие, необитаемые, дремучие леса, в основном хвойные.

Усарека — вероятнее, имеется в виду река Уса в Кемеровской области. Она есть правым притоком реки Томь, которая со своей стороны впадает в Обь.

Флюс — вещество либо состав, облегчающий плавку руд и металлов.

Фунт — русская единица веса, равная 409,5 г.

Хвастня — хвастливые речи, хвастовство.

Цыгарка — скрученная из бумаги трубочка с табаком, в большинстве случаев махоркой, употребляемая вместо папиросы.

Чутошный (чуточный) — малых размеров, чуть заметный.

Шайтан (татарск.) — линия, сатана, бес, сатана.

Шурф — вертикальная горная выработка небольшой глубины для разведки нужных ископаемых и т. д.

Ясак — дань, подать, которая значительно чаще уплачивалась мехами.

БАЖОВ Павел Петрович

Создатель известной Малахитовой шкатулки появился не на Южном Урале, а в поселке Сысертского завода недалеко от Екатеринбурга в семье потомственных горнозаводских мастеров. Семья довольно часто переезжала с завода на завод, что разрешило будущему писателю хорошо определить жизнь широкого горного округа. Бажов обучался в Екатеринбургском духовном училище (1889–1893), после этого в Пермской семинарии (1893–1899). До 1917 года работал школьным преподавателем в Екатеринбурге и Камышлове. Ежегодно на протяжении летних каникул путешествовал по Уралу, собирал фольклор.

На протяжении Гражданской войны вступил добровольцем в РККА и учавствовал в боевых операциях на Уральском фронте. Работал журналистом в дивизионной газете Окопная правда, в камышловской газете Красный путь, а с 1923 года по 1930 год — в редакции свердловской Крестьянской газеты. Его первая книга Уральские были вышла в свет в 1924 году.

В рвении выработать личный литературный стиль, Бажов искал уникальные формы воплощения своего писательского дарования. Это удалось ему к середине 1930-х годов, в то время, когда он начал публиковать свои первые сказы. В 1939 году издана его самая известная книга — Малахитовая шкатулка, которая очень многое поменяла в жизни самого Павла Петровича и открыла миру Урал во всем его величии и красоте. Сказы были так хороши, что эту книгу отправили на интернациональную выставку в Нью-Йорк.

Как раз как создатель сказов Бажов и вошел в громадную литературу. Помимо этого, перед смертью он редактировал книги и альманахи, а также по уральскому краеведению, управлял Свердловскую писательскую организацию, главенствовал редактором и директором Уральского книжного издательства.

Погиб Бажов в Москве 3 декабря 1950 года.

С 1993 года в Челябинской области каждое лето проводятся Бажовские фестивали.

Е. Блинова — редактор сборника Дореволюционный фольклор на Урале, который вышел в Свердловске в 1936 г. Он стал воистину классическим и сыграл наиболее значимую роль в литературной судьбе Павла Бажова: до публикации сказов на страницах этого сборника и практически в один момент в журнале Красная новь (1936, № 11) не было писателя — был свердловский журналист и редактор Павел Бажов. Сборник имеет два раздела. Первый раздел, составленный и прокомментированный В. П. Бирюковым, включает пословицы, поговорки, загадки, народную драму, различные жанровые разновидности песен, романсы и частушки. Второй раздел, составленный Блиновой, содержит предания, сказы, сказки, исторические, рабочие, тюремные песни. Е. Блинова в ходе работы над сборником неизменно общалась с Бажовым и по преимуществу оценила его широкие познания в области истории и народной культуры Урала. Она первая заговорила об уникальности Бажова как знатока рабочего фольклора на выступлении в апреле 1936 г. перед свердловскими писателями. Ей он сказал сведения об Азов-rope и пролегавшей около нее дороге в Сибирь, о бытовании проголосных песен, частушек, устных рассказов о всякой чертовщине, связанной с добыванием кладов, о хранителе земляного богатства Великом Полозе, о Думной горе, Девке Азовке… Бажов поведал Е. М. Блиновой о том, что такое тайный сказ в понимании ветхих рабочих, и как раз с его подачи в фольклористику вошел данный жанровый термин. Под редакцией Е. Блиновой вышли сборники: Сказы, песни, частушки (1937) и Тайные сказы рабочих Урала (1941).

ВДОВИНА Светлана Ивановна

Светлана Вдовина появилась в 1951 году в селе Кассель Нагайбакского района в крестьянской семье Ишмаметьевых.

С детства интересовалась традициями и преданиями своих предков, а с 1997 года начала собирать и переводить на русский язык нагайбакский фольклор. В случае если честно, — пишет о себе Светлана Ивановна, — то к писательскому труду меня тянули за уши. Ни при каких обстоятельствах в жизни, кроме того в самых безумных мечтах, у меня не было места мечтам о выпуске книги. Не думала печататься в газетах и журналах, не считая как на производственные агрохимические темы. Но жизнь повернулась в противном случае, и сейчас Светлана Вдовина — создатель красивой книжки Бабушка, поведай мне…, в которой собраны нагайбакские народные сказки, притчи и легенды.

ВЛАСОВА Серафима Константиновна

Серафима Константиновна Власова появилась в 1901 году в Томске.

В 1920 году вышла замуж и уехала на Верх-Исетский завод под Екатеринбургом. Тут начала она свой долгий педагогический труд.

Продолжительное время она жила в городе Сысерть — на родине Бажова, где в первый раз услышала загадочные истории о Хозяйке Бронзовой горы, о подземных уральских сокровищах, о славном и загадочном прошлом Уральского края…

С 1952 года Серафима Константиновна жила в Челябинске. Писать она начала поздно, уже по окончании выхода на пенсию. Первая книга (Уральские сказы) заметила свет в 1957 году. В 1965 году Серафима Константиновна стала членом Альянса писателей СССР. Дабы писать сказы, — сказала она, — нужно хорошо знать народ, его поэзию, очень обожать свой край.

ГРЕБЕНЬКОВ Юрий Киприянович

Юрий Гребеньков — гениальный поэт, прозаик, создатель многих литературных сказов — жил и работал в городе Кыштыме Челябинской области. Первый опубликованный сказ этого автора — Тайна горы Сугомак — дал наименование и его первому сборнику, выпущенному в 1980 году Южно-Уральским книжным издательством. Позднее эта книга была представлена на книжной ярмарке в Мюнхене и взяла там высокую оценку.

КУШТУМ Николай Алексеевич

Николай Куштум появился в деревне Куштумга Златоустовского уезда. В середине 20-х годов организовал в Златоусте литературное объединение Мартен. Печататься начал с 1929 года.

Поэт и прозаик, член Альянса писателей СССР с 1934 года.

С 1951 года работал в Средне-Уральском книжном издательстве.

ЛАЗАРЕВ Александр Иванович

Александр Иванович Лазарев — фольклорист, краевед, педагог, литератор. Внес важный вклад в изучение рабочего фольклора Урала. Его Поэтическая летопись фабрик Урала (1972) пронизана любовью к родному краю, а книга Рабочий фольклор Урала (1988) стала итоговой монографией на эту тему.

Кандидатская диссертация Лазарева (1957) была посвящена изучению областных народно-поэтических центров. Докторская — эстетической природе рабочего фольклора.

Громадное внимание А. И. Лазарев уделял изучению литературы Урала. Он вел спецкурс История литературы Урала, создал Литературную карту края. Его перу принадлежит одно из самых уникальных произведений в отечественной науке — трехтомный учебник Народоведение (Челябинск, 1997—998).

Он один из авторов книжки и хрестоматии по русскому фольклору для вузов России. Опубликовал более четырехсот научных работ, в числе которых двадцать две монографии.

Вместе с писателем А. Шмаковым был организатором Уральских Бирюковских чтений. в течении трех десятков лет руководил Челябинским отделением Общероссийского общества охраны монументов истории и культуры. Действительный член Петровской академии наук и искусств (1993), Заслуженный работник культуры РСФСР (1984), лауреат премии В. П. Бирюкова (1972).

ПАДУЧЕВ Петр Прохорович

Петр Падучев — исследователь Урала, краевед, писатель. В журнале Исторический вестник в 1890-х годах были напечатаны три его уникальных очерка об Урале. Первый (1892) назывался Русская Швейцария. В очерках даются исторические сведения о Златоустовском железоделательном заводе, быте златоустовских рабочих, приводятся легенды о раскольниках, обитавших в кельях среди дремучих лесов Таганая, о красивой природе края. Образное выражение П. Падучева Русская Швейцария, призванное выделить уникальность уральских ландшафтов и неповторимую красоту уральской природы, прижилось и обширно употребляется поныне.

ПОДКОРЫТОВ Юрий Георгиевич

Юрий Георгиевич Подкорытов появился в 1934 году в городе Челябинске, в рабочей семье, имеющей казацкие корни. Его школьные годы прошли в городе Пласте. Там он окончил школу-семилетку. Не просто так позднее писатель время от времени подписывал свои произведения псевдонимом Ю. Пластов.

В 16 лет Юрий Подкорытов был принят учеником токаря на Челябинский тракторный завод (ЧТЗ). По окончании работы в армии возвратился на завод, закончил вечернюю школу, занимался в заводском литобъединении, пробовал себя в поэзии, сатире, в жанре детской сказки.

В 1962 году ушел с ЧТЗ, пара лет работал звукотехником в драматическом театре, театре кукол. С 1967 года — редактор на Челябинском телевидении, пишет сценарии для детских передач. С 1973 года — обозреватель и литсотрудник газеты Вечерний Челябинск. С 1985-го — помощник важного секретаря газеты Челябинская неделя. В Вечернем Челябинске Подкорытов создал первую особую детскую страницу Терем-Теремок, где печатал произведения челябинских писателей и первые литературные опыты детей.

Юрий Георгиевич Подкорытов внес большой вклад в литературу нашего края. Он был прирожденным детским писателем, недаром его именовали Хорошим сказочником, Дедом Куделькой (по имени героя нескольких его произведений).

В 1960 году вышли его первые детские книги, выпущенные Южно-Уральским издательством: Сказки весенних капель и Скворец — серебряное горлышко. А всего его перу принадлежат 12 детских книг неспециализированным тиражом более двух миллионов экземпляров. Среди них: Радостная артелька (1963), Дедушка Куделька и Пламя Гигант (1967), Сказки о ремесле (1975), Шахта под солнцем, Сестра стальных великанов (1976), Сказки из старинной шкатулки (1980)и другие.

К сожалению, не все написанное Юрием Георгиевичем вошло в его книги, — пишет узнаваемый в Челябинске библиотекарь Н. А. Капитонова. — Те, кто в свое время читал его произведения в периодике, не могли не подметить прелести его мелких рассказов о природе, этюдов на опавших страницах…

Юрий Георгиевич считал себя учеником П. П. Бажова. Вправду, в его книгах о мастерах и мастерстве весьма заметное место занимают сказы, легенды. Легенды и сказы коренных народов Южного Урала весьма интересовали Юрия Георгиевича. В частности, он хорошо знал башкирское народное творчество, что отыскало особенное отражение в его книге Сказки из старинной шкатулки. В ней собраны сказки и легенды о происхождении названий уральских сёл и поселков, гор и рек.

УСОЛЬЦЕВА Валентина Семеновна

По окончании войны совместно со своей семьей переехала на Урал, в город Миасс. По окончании школы поступила в Ташкентский библиотечный техникум. В последующие годы обучалась в Ленинградском университете культуры, на факультете библиотековедения. Еще будучи студенткой увлеклась историей и культурой уральских городов. По возвращении в Миасс работала библиотекарем в муниципальный библиотеке и в школьной. Завершив курсы экскурсоводов, более 25 лет работала в этом качестве. Создатель бессчётных экскурсионных маршрутов и экспедиций по родному краю (Карабаш, с. Тёмное, с. Северные Печи, с. Вознесенка, Ветхий Миасс). В последние 15 лет выступает организатором этнографически-фольклорных экспедиций для школьников. На протяжении экспедиций проводит краеведческую работу по сбору и обработке фольклорного наследия обитателей уральских сел. Эти материалы размещены в сборниках Золотая нить, Миасс в преданиях и сказаниях. Помимо этого, Валентина Усольцева есть организатором научно-исследовательских экспедиций в бывшие лагеря военнопленных, репрессированных и в территории переселенцев сталинской эры. Награждена медалью А. С. Пушкина за организацию работ в области краеведения.

ЧЕРЕПАНОВ Сергей Иванович

Сергей Иванович Черепанов — коренной уралец, появился в 1908 году в селе Сугояк Челябинской области в крестьянской семье. С 16 лет начал работату: сперва избачом в селе, позже в аппарате Бродокалмакского райкома ВКП(б), позднее селькором газеты Челябинский рабочий.

В 1928 году он переехал в Челябинск и в этом же году разместил в газете Челябинский рабочий свой первый рассказ Иванов сурок. Летом 1930 года был направлен горкомом ВКП(б) на строительство ЧТЗ, где участвовал в создании многотиражной газеты Наш трактор, в которой работал до 1936 года.

В 1930 году Черепанов организовал литературный кружок ЧТЗ, которым и руководил. Заочно окончил УрГУ. В годы культа личности Сталина был репрессирован. По окончании реабилитации в 1957-м возвратился в Челябинск. С этого времени и начинается наиболее плодотворный для Черепанова период его литературной и журналистской деятельности.

В читательских кругах Сергей Черепанов известен как продолжатель литературных традиций П. П. Бажова. Его сказы и сказки составили сборники Лебедь-камень (1959), Снежный колос, Озеро светло синий гагар.

Помимо этого, перу автора принадлежат большие прозаические произведения, а также романы Богатство, Помоги себе сам. Черепанов кроме этого показал себя как мастер художественного очерка.

Видный коммунистический писатель Е. Пермяк высоко оценивал сказы Черепанова. Он писал: Среди последователей П. Бажова С. Черепанов возможно поставлен на одно из первых мест по ясности своей стилистики и по тонкости эмоции сказочного, другими словами по умению слить картины быта определенной исторической эры и фантастику.

ЧЕРНЕЦОВ Виталий Петрович

Виталий Петрович Чернецов — краевед, писатель — деятельно занимался картоведением, спелеологией, топонимикой. Собрал свыше тысячи топонимов Саткинского района, составил Словарь саткинских топонимов (1991). С 1959 года исследуя пещеры района, собрал увлекательную коллекцию старинных серебряных монет, старинного оружия и т. д. и передал ее в Саткинский краеведческий музей.

есть создателем Айлинского сельского спелеоклуба (первого в СССР).

Виталий Петрович — создатель ряда увлекательных краеведческих очерков и публикаций. Один из авторов книг Сатка в прошлом и настоящем (Екатеринбург, 1994), Горное сердце края (Челябинск, 1994), Саткинские легенды, сказания, были (Челябинск, 2001), Легенды, загадки и тайны Саткинских пещер (Челябинск, 2000).

ПЕРМЯК Евгений Андреевич

Евгений Андреевич Виссов (псевдоним Пермяк) появился 31 октября 1902 года в Перми. Тут, на Урале, он хорошо определил жизнь простых людей, слышал живой и ясный народный язык.

Предки писателя — выходцы из крепостных. Папа, небольшой почтовый служащий, умер от чахотки, в то время, когда сыну было три года. В юные годы и молодости Е. Пермяк с матерью довольно часто ездил по городам и поселкам Урала и близко познакомился с жизнью мастеровых людей. Еще мальчиком он полюбил ремесла и деятельно их осваивал. Топор и выпивала, рубанок и молоток стали его верными приятелями.

Позднее, на исходе Гражданской войны, Е. Пермяк едет в Сибирь, в Кулундинские степи. Тут он обучается пахать, сеять, убирать урожай.

Но больше всего его тянет к литературе. Окончив в 1930 году педагогический факультет Пермского университета, он переезжает в Москву и начинает свою писательскую карьеру в качестве драматурга. Его пьесы Лес шумит и Перекат шли фактически во всех театрах страны.

В годы Великой Отечественной воины Пермяк вместе с столичными литераторами был в Свердловске. Сейчас он весьма подружился с Павлом Петровичем Бажовым, помогал ему руководить местной писательской организацией. По книгам П. П. Бажова Евгений Андреевич написал пьесы Ермаковы лебеди, Серебряное копытце. Потом Пермяк посвятил Бажову книгу Долговский мастер.

Выходец из коренной уральской среды, Евгений Пермяк принес в литературу свой опыт, свою трудовую биографию, во многом выяснившую творческую самобытность писателя. Ему не требуется было выдумывать героев. Его книги населены живыми людьми, выхваченными из самой жизни. Они прошли через сердце писателя, наделены его эйфориями и болями, живут в труде и борьбе, не кичатся подвигом и не ищут легкой доли, — писал столичный публицист, писатель Виктор Гура.

Всю свою жизнь Евгений Пермяк посвятил поискам тайны цены человеческого труда. Практически все книги писателя о людях-тружениках, мастерах своего дела, об их таланте, творческом поиске, духовном богатстве. И неизменно во всех произведениях Евгения Пермяка поет живое народное слово.

Погиб Евгений Андреевич Пермяк 17 августа 1982 года.

Архипова Н. П. Экспедиции на Урал. Екатеринбург, 1994.

Ахметшин Б. Г. Горнозаводский фольклор Башкортостана и Урала. Уфа, Китап, 2001.

Бажов П. П. Сочинения. В З т. М. Издат-во Правда, 1986.

Власова С. К. Клады Хрусталь-горы. Челябинск, 1970.

Власова С. К. Полозов дворец. Челябинск, 1958.

Гребеньков Ю. Золотыми тропами преданий. Сказы о Кыштыме. Магнитогорск: ПМП Мини-Тип, 1997.

Золотая нить. Миасс в преданиях и преданиях. Сост. Усольцева. Миасс, 1994.

Кондратковская Н. Сердце-озеро. Челябинск, Юж. — Уральское книжное издат. 1984.

Коптяева А. Собрание сочинений, т. 4. М: — Издательство Худ. литература, 1974.

Кржижевский М. О чем говорят предания и легенды. (Топонимика Аргаяшского района.) Восход, Аргаяш, 1995.

Кругляшова В. Урал в древних преданиях. Восстановление Урала. Челябинск, 1995.

Лазарев А. Поэтическая летопись фабрик Урала. Челябинск, 1972.

Максимцов В. И. Ильменская сказка, 1994.

Миасс в преданиях и сказаниях. Сост. Л. А. Буторина, В. С. Усольцева, Н. А. Федорова. — Миасс. Глагол, 2004.

На Урал-реке. Заповедные уголки Южноуралья. Издательство Рефей, 1999.

Песни, обычаи и обряды станицы Магнитной. Материалы по фольклору и этнографии станицы Магнитной. Сост. А. Г. Серов, Магнитогорск, Мини-Тип, 2003.

Природа Челябинской области. Челябинск: издательство ЧГПУ под редакцией М. А. Андреевой, 2000.

Русская Швейцария. Очерки Южного Урала. Исторический вестник, историко-литературный журнал. С.-Петербург, типография Суворина, 1882.

Современные уральские литературные сказки. Сост. В. Сутырин, Екатеринбург, 1994.

Таганайскими тропами. Составитель А. В. Козлов. Златоуст, 2003.

Урал литературный. Краткий библиографический словарь. Юж. — Уральское книжное изд-во,1988.

Усольцева В. Легенда о Ю-Ояке. Челябинск, 1993.

Усольцева В. Полозов дворец. Челябинск, 1993.

Черепанов С. Снежный колос: Уральские сказки / Сергей Черепанов. Челябинск: Юж. — Уральское книжное изд-во, 1964.

Чернецов В. Айские побывальщины (Сказания о горах и пещерах Саткинского района). Челябинск, 1994.

Чернецов В. П. Саткинские легенды, сказания, были. Челябинск, Книга, 2001.

При написании ряда статей использованы следующие материалы: А. Козлов: Златоуст — город крылатого коня; А. Козлов, А. Моисеев, М. Середа: Златоустовская энциклопедия; информационный портал города Златоуста. — Ред.

Сведения об авторе отсутствуют.

Правообладателям. В случае если публикация данной книги нарушает Ваши права — напише нам и мы в течение 10 рабочих дней заблокируем доступ к тексту данной книги.